Ирина Гиберманн – Живу как хочу (страница 24)

Ты стала женщиной. Дерзкой. Смелой. Самобытной. Осознанной. Чувственной. Ушли робость и незрелость, инфантилизм.

Мы любим своих детей. Родительство стоит даже той высокой цены, которую мы за эту любовь платим. Мы сами решили родить. И сами делаем выбор — отпустить.

Когда мы отпускаем, нам предстоит простить и проститься. Простить себе свои ошибки. Попросить прощения. Простить боль, причиненную нам. Отдать честь общему времени. Пригласить, впустить и, главное, дождаться, когда дочь встанет на пьедестал женственности[4]. Проститься в старых ролях и встретиться на равных в новых. И не давать себе и другому права подменять понятия женственности и жертвенности.

Что для вас женственность?

Что вы вкладываете в понятие мужественности?

Что для вас жертвенность?

Я много пишу о родителях и детях, о воспитании, об основах и законах детской психики. Давайте сегодня перевернем лист. Давайте поговорим про детей-тиранов, которые изощренно используют все уловки своей и нашей психики.

Дети, которых мы так любили, вырастают. Они учатся нас использовать, они знают все наши скрытые страхи, умеют держать нас в напряжении и манипулировать нашим восприятием.

Тут же подключается не только накопленная годами усталость, но и тупое безразличие. Я думаю, самое ужасное, что мы можем испытывать по отношению к своим детям, — это два чувства.

1. Безразличие.

2. Презрение.

Они вам знакомы?

Я помню, когда первый раз в жизни испытала их.

Мыслить я научилась на русском, чувствовать — на немецком. Такая вот особенность моей биографии. Так вот, первый раз Verachtung (презрение) я испытала в 30 лет. Причем я не отрицаю, что уже испытывала это чувство, но не знала его названия. И самое интересное, что меня это тогда повергло в ступор: как я могу презирать?

Я — и презирать? Нет. Не может быть.

Презрение для меня было конечной станцией. Депо. Всё. Дальше уже ничего.

Я помню те слезы. И ту ярость. И тот гнев на себя. Я не разрешала себе этого чувства по отношению к другим. С моим психотерапевтом мы тогда выяснили, что я презираю себя, — так себе осознание, но с ним было легче жить. Потому что тогда моя модель была «делать за свой счет, позволять другим делать что-то за мой счет».

Что после этого может родиться? Ничего. Презрение к себе — это начало разбора своей биографии: за что? В результате чего? Зачем я презираю себя? И последнее — кого в себе я презираю?

Принятие. Цельность. Новая идентичность. Самоценность. Интеграция своего опыта. Обретение себя. Это были цели тогда.

Я научилась презирать других. Это было в тридцать, как я уже сказала. Ситуация в моей жизни, которая перевернула многое. И освободила.

Сейчас у меня есть только нежность и благодарность к тому человеку, которого я тогда презирала. Я знаю, что значила в его судьбе и какую важную роль сыграл он в моей жизни. Это сейчас. Тогда меня рвало на куски, которые никак не складывались ни в какую картинку.

Презрение к собственному ребенку — табу. Я всегда была революционером, и я всегда рву табу, всегда. Многие боятся чувства презрения. Многие связывают это с личным провалом как родителя. С чувством стыда. С признанием собственной несостоятельности.

Дети не любят нас, потому что они еще не знают разницы между привязанностью, зависимостью, нуждой и искренним чувством. Дети используют нас, и мы позволяем им это делать. Часто за презрением к детям стоит презрение к себе, потому что это мы позволяем так с собой обращаться. Это мы поступаемся своими принципами. Не потому, что дети зависят от нас, а потому, что в тот момент, когда ребенок приходит в этот мир, мы зависим от него, от того, кто сам еще не понимает ничего в жизни. Но вся наша жизнь, город, в котором мы живем, экология, наличие инфраструктуры и наш доход — это прямая корреляция с тем, что у нас есть ребенок.

Признать это — мастерство короля. Это всегда эмоционально сложно — признать, что вы жили бы иначе, не будь у вас ребенка.

Но есть дети-тираны, они всегда дают нам пищу для размышлений. Наши дети — наш вызов. Оттачивать свое мастерство в выстраивании близости и дистанции на том уровне, о котором я сейчас говорю, возможно только при наличии собственных детей. Никакая другая ситуация в жизни не столкнет вас так с вами самими.

Ребенок-тиран — это лишь метафора. Мы сами даем своим детям власть. Очень много власти над нами.

Зачем мы даем им эту власть? Для того, чтобы легализовать разрыв ментальной пуповины: как принять свое отделение от роли матери или отца, так и подарить свободу ребенку выйти из роли дочери/сына в роль женщины/мужчины.

Вы хотите, чтобы дети вас любили, — принимайте вызов. Вас будет хотя бы за что уважать. Любовь — уже следующая ступень, и до нее не все из нас дойдут.

В юности я очень верила в концепт безусловной любви. Причем в научной литературе всегда очень четко говорилось про материнскую безусловную любовь, и это подтверждали авторитетные источники (в моем детстве это были родители). Но при этом ни слова не упоминалось про отцовскую. Вот ее-то как будто надо было еще заслужить.

Со временем, чем больше я погружалась в работу психотерапевта, личную терапию и материнство, годам к тридцати, у меня появилась твердая уверенность, что происходит подмена понятий.

Материнский инстинкт заменяют словами «безусловная любовь», как будто задача матери дать безопасность тождественна задаче любить. Сразу скажу: задача отца — дать защиту. И защищает отец хотя бы из принципа — «это мой ребенок».

Но ведь мой — это уже условие.

По мере узнавания материнства и темы родительства в целом у меня оставалось все меньше ответов на вопрос, как научиться любить себя безусловно, если любовь родителей насквозь пропитана условностями? Почему никто не говорит о том, что собственные дети могут раздражать, бесить, выводить из себя, что от них хочется уйти, даже сбежать, — наконец, их хочется послать? Они ранят, бьют туда, где больно, и ведут холодную войну. «Какой была бы моя жизнь без детей?» — почему так табуирована в нашем обществе эта тема?

Тут же дают о себе знать все суеверия, теория бумеранга, проклятия, сглаз и магическое мышление.

Почему не говорят правду?

Почему никто не говорит, что не все родители любят не просто так. Что у многих в голове несколько страниц мелким шрифтом с условиями, каким ты обязан быть, чтобы стать достойным любви, не потерять ее и не оказаться изгнанным из клана?

Я часто говорю о том, что слово «вина» (Schuld) и слово «долги» (Schulden) в немецком имеют один корень. Таким образом, углубляясь в семантику, как я это люблю, получаем, что так же долго, как мы имеем долги перед собой (тот самый список условий, которые надо выполнить, чтобы уж наконец-то принять себя таким, какой ты есть), мы испытываем чувство вины. А это как спасательный жилет из бетона, о котором я уже говорила выше. Он хотя и называется спасательным, но не защищает и не дает безопасности.

Научили ли нас вообще безусловно любить?

А любить себя?

Что для меня условия, благодаря которым любили меня?

Каким я должен быть или стать, чтобы заслужить эту любовь?

Чем отцовская любовь отличается от материнской?

Кого я люблю без условий?

Родительство — это мегасложно. Никто никогда мне не рассказывал о нем по-честному. Иногда я просто хочу сидеть, тупить в одну точку и разрывать пустоту перед собой, считая дыры в воздухе.

Сложно любить, не зная человека. И еще сложнее — любить, зная человека. Я не верю в безусловную любовь. Любовь — всегда условия. Конфликт амбивалентности: я бы никогда в ясном сознании не выбрала жить именно с этим человеком под одной крышей. Но именно благодаря этому человеку я расту, меняюсь и веду ту жизнь, которая у меня есть. Узнаю через него себя.

С человеком, считающим, что нарушать мои границы, — это норма. Раскидывать свои вещи в моем доме — это нормально, кто-нибудь уберет: или я, или уборщица. Хамить и перечить мне — само собой разумеющееся.

Как и обесценивать меня, спорить со мной, рассчитывать на мою помощь в любой самой сложной ситуации, игнорировать меня, просить меня быть таксистом, возить его самого и его друзей.

Я дарю любовь. Защищаю. А от меня начинают сепарироваться. И всё. Это война на годы. Выживешь ты или я. Не убить и не спиться.

И сепарация не знает конца, потому что финансово и эмоционально дети зависят от нас и не могут просто так уйти. Но они уходят так, чтобы нам было проще их отпустить. А во мне страхи и доверие смешиваются в коктейль безумия.

У меня один рецепт: оставаться в отношениях с ребенком, не расторгать их. Даже если вас прижали к стенке. Даже если хочется всех послать. Даже если послали вас. Искать в себе силы любить сквозь годы. И любить себя. Показывать своей жизнью, как это — быть счастливым человеком и нести за себя ответственность.

Без интриги и прелюдии. Если я хочу, чтобы мой ребенок относился к себе так же, как я отношусь к себе, то работаю над собой я. Тут без магии.

Суть материнства — стать ребенку ролевой моделью.

Ошибка многих идеальных матерей — в их жертвенности, претензиях и тюремном заключении ребенка в оковы чувства вины: «Я для тебя столько всего делаю, а ты…»

Так начните делать для себя! Пусть у ребенка будет хоть малейшее представление о том, что такое не эгоцентризм, а здоровый, выверенный эгоизм.