Ирина Фалёва – Не родная кровь (страница 2)

— Именем закона, открывайте! — мужской голос прорезал тишину нашей квартиры, как нож — мягкое масло.

Мы подпрыгнули на диване одновременно. Ваня вскочил первым. Он не стал зажигать свет, но в щелях штор уже брезжил серый, холодный рассвет. В этом свете его лицо казалось совсем белым, как мел.

— В шкаф! — скомандовал он шёпотом, хватая меня за плечо. — Аня, быстро!

Я не успела ничего понять. Оля прижала руки к лицу и замерла, её глаза были огромными и тёмными. Ваня буквально затолкнул меня в недра платяного шкафа, прямо на кучу старого тряпья.

— Не дыши, — выдохнул он, прикрывая дверцу.

Сквозь узкую щель я видела, как в коридоре зажёгся свет. Мама не открывала — замок просто вылетел с мясом, издав жалобный стон. В квартиру ворвался холод из подъезда и топот тяжёлых сапог.

— Опека, полиция. Где мать? — Голос был сухой и трескучий.

— Нет её, — голос Вани сорвался на высокой ноте. Он стоял посреди комнаты, заслоняя собой Олю. — Она в магазине. Скоро будет.

Я видела в щель, как в комнату вошла женщина в синем пальто. На её плече висела большая сумка, а в руках был планшет с бумагами. Она обвела комнату взглядом. Её нос брезгливо сморщился, когда она посмотрела на наши тарелки на столе.

— В магазине, говоришь? В пять утра? — Она качнула головой. — Собирайтесь.

— Мы никуда не пойдём! — закричала Оля. Она вдруг бросилась к Ване и вцепилась в его кофту. — Мама сейчас придёт! Она принесёт хлеба!

Женщина в синем пальто не слушала. Она подошла к шкафу. Моё сердце заколотилось так сильно, что, казалось, оно сейчас выпрыгнет и само откроет дверцу.

— А это что у нас тут? — Она потянула за ручку.

Свет ударил мне в глаза. Я зажмурилась и сжалась в комок, прижимая к себе пакет с пластмассовым зайцем. Меня вытащили за руку. Рука у тёти была холодная и жёсткая, как резиновая перчатка.

— Вот и третья. Истощённая. Живо в машину!

То, что происходило дальше, осталось в моей памяти кадрами из старого, рваного кино.

Мы стояли у подъезда. Утро было злым и колючим. У дома стояли две машины: обычная легковая и белый микроавтобус с синей полосой.

— Ваня! — я рванулась к брату, но крепкие руки полицейского удержали меня за капюшон.

— Не положено, девочка. Старший едет в распределитель №2, там места есть. Мелких — в первую инфекционку на обследование.

— Ваня, не отдавай меня! — закричала Оля. Она плакала в голос, размазывая слёзы по грязным щекам.

Я видела, как Ваню ведут к микроавтобусу. Он оборачивался, его губы дрожали, он что-то кричал нам, но шум мотора заглушал слова. В какой-то момент его рука вырвалась, он потянулся к нам, но дверь автобуса захлопнулась с тяжёлым, окончательным звуком: «Бам!»

Микроавтобус дёрнулся и уехал, оставляя в воздухе запах горького дыма. Моего брата больше не было рядом. Впервые за шесть лет между нами была стена.

Нас с Олей посадили в легковую машину. Оля не переставала плакать, она икала и прижималась ко мне. Но вдруг машина остановилась не у больницы. К нам подошла другая женщина — я узнала её. Это была тётя Наташа, папина сестра. Мы видели её всего два раза в жизни, мама всегда называла её «чистоплюйкой» и не пускала на порог.

Тётя Наташа была в красивом белом платке. Она посмотрела на нас с Олей, и в её глазах была не жалость, а какой-то странный расчёт.

— Ольгу я заберу, — сказала она женщине из опеки. — Документы на опекунство почти готовы. Она постарше, покрепче. Помогать будет.

— А младшую? Аню? — спросила женщина.

Тётя Наташа посмотрела на меня. Я стояла с этим дурацким пакетом, у меня из носа текло, а коленки дрожали.

— Младшая… — тётя Наташа замялась. — У неё грыжа, кажется. И сердце шумит. Мне больная не нужна, я её не вытяну. Пусть государство лечит.

Я не понимала слов «опекунство» или «государство». Я понимала только одно: Олю сейчас заберут.

— Оля! — я вцепилась в её руку.— Анечка, я скоро! Я приду за тобой! — Оля кричала, когда тётя Наташа буквально вырывала её из машины.

Машина тронулась. Я прижалась лицом к заднему стеклу. Оля стояла на тротуаре, её маленькая фигурка становилась всё меньше и меньше, пока не превратилась в крошечную точку.

Меня привезли в здание, где пахло хлоркой и болезнью. В больнице было слишком светло. От этого света болели глаза. Меня раздела чужая женщина, бросила мою одежду в мешок и надела на меня огромную, серую ночную рубашку, которая сползала с плеч.

— Ложись сюда, — сказала она, указывая на железную кровать с высокой сеткой. Кровать была похожа на клетку.

Я легла. На тумбочке стояла пустая кружка. Рядом не было ни Вани, чтобы погладить по голове, ни Оли, чтобы согреть спину. Был только пластмассовый заяц, которого мне чудом разрешили оставить после того, как побрызгали чем-то вонючим.

Я лежала и смотрела в потолок. За стеной кто-то плакал, но ко мне никто не подходил. В эту ночь я поняла: теперь я совсем одна. И завтра мне будет больно, потому что врач сказал слово «операция». Но самое страшное было не это. Самое страшное было то, что я не знала, где сейчас Ваня и завяжет ли он мне когда-нибудь шнурки.

В животе снова заныл «зверёк» голода, но кормить меня не стали. Перед операцией было нельзя. Я обняла зайца и прошептала ему в единственное ухо:

— Потерпи, зайчик. Ваня найдёт нас. Он обещал гору конфет.Я закрыла глаза, и мне почудилось, что я всё ещё слышу скрип нашего старого дивана. Но это была всего лишь тишина огромной, холодной больницы.

Глава 2. Белые коридоры и вкус железа

В больнице не было времени. Было только «до уколов» и «после каши». Стены здесь были выкрашены в жёлтый цвет, но не в тот тёплый жёлтый, как солнце, а в холодный, похожий на засохший лимон. От запаха хлорки постоянно чесалось в носу, а руки после казённого мыла становились шершавыми, как бумага.

В моей палате было ещё трое детей.

Мишка был самым шумным. У него на голове всегда была сеточка-бинт, из-за чего он казался похожим на странный гриб. Мишка постоянно ковырял подоконник и шептал, что у него в животе живёт «железный жук».

— Меня разрежут, жука вынут, и я улечу, — говорил он с гордостью.

Он не боялся операции. Он боялся только, что жука выкинут, а он хотел оставить его себе в банке.

Ещё была Катя. Она была совсем маленькая, года четыре. Катя почти не разговаривала. Она целыми днями сидела на кровати, раскачиваясь взад-вперед, и сосала большой палец. Её палец был весь сморщенный и белый от слюны. Когда к ней подходила медсестра, Катя зажмуривалась так сильно, что её лицо превращалось в один большой комок испуга.

И был Игорь. Игорь был старше нас, наверное, сверстник моей Оли. У него была сломана нога, которая лежала на специальном железном подвесе. Игорь был злой.

— Тебя никто не заберёт, — сказал он мне во второй день. — Раз привезли сюда без мамки, значит, ты ничейная. Нас всех тут на запчасти разберут.

Я тогда не знала, что такое «запчасти», но мне стало очень холодно. Я прижала своего пластмассового зайца к груди и отвернулась к стене.

На четвёртый день я решила, что должна найти Ваню. В моей голове всё было просто: если я выйду за дверь, я увижу ту самую дорогу, по которой уехал синий микроавтобус. Я пойду по её следу и обязательно найду брата. Он, наверное, сидит там и ждёт меня, а шнурки у него совсем развязались.

Я дождалась «тихого часа». Медсестра тётя Валя ушла на пост пить чай — оттуда доносился звон ложечки о стакан. Мишка сопел, Игорь читал какую-то рваную книжку, а Катя, как всегда, качалась.

Я сползла с кровати. Мои тапочки-шлёпанцы были слишком велики и противно шлёпали по линолеуму: шлёп-шлёп. Я сняла их и пошла босиком. Пол был ледяным, но это было даже хорошо — холод помогал не бояться.

Коридор казался бесконечным. Мимо проплывали закрытые двери, за которыми кто-то кашлял или стонал. Я дошла до тяжёлой стеклянной двери в конце этажа. На моё счастье, её забыли закрыть на замок. Я толкнула её плечом — она поддалась со скрипом, который показался мне громче грома.

Лестница. Вниз, вниз, мимо плакатов с чистыми руками и страшными микробами. На первом этаже было много людей в куртках, но на маленькую девочку в серой ночнушке никто не смотрел. Все куда-то спешили.

Я толкнула входную дверь и... замерла.

Воздух! Он был не больничным. Он пах снегом, бензином и свободой. Я оказалась на крыльце. Огромный мир навалился на меня шумом машин и криками птиц. Я спустилась по ступенькам, чувствуя подошвами колкий асфальт и мелкие камушки.

Ворота были совсем рядом. Чёрные, железные, с острыми пиками. За ними — тротуар, по которому шли люди. Если я дойду до них, я стану как они. Я стану свободной.

Я уже почти коснулась рукой холодного железа ворот, когда солнце вдруг загородила огромная белая тень.

— Это куда же мы собрались, путешественница? — Голос был глубоким и строгим.

Я подняла голову. Передо мной стоял мужчина в ослепительно белом халате. Он казался мне великаном. Его лицо было серьёзным, а глаза за очками — холодными и усталыми. Это был главный хирург, которого все в отделении боялись больше всего.

— Мне к Ване... — прошептала я, чувствуя, как по щеке ползёт горячая слеза. — Мне надо шнурки... завязать.

Он не стал на меня кричать. Он просто протянул руку и взял меня за ладошку. Его пальцы пахли спиртом и табаком.

— Ваня подождёт, Аня. Сначала нам нужно починить твоё сердце. Видишь, как оно колотится? Как пойманная птица.