Ирина Фалёва – Не родная кровь (страница 1)

Ирина Фалёва

Не родная кровь

От автора:

Эта книга — не просто выдуманная история. Это путь через тёмные коридоры человеческой души, где свет иногда гаснет на долгие годы.

Внимание: В произведении содержатся описания жестокого обращения с детьми, психологического насилия (абьюза) и тяжёлых жизненных условий. Если эти темы являются для вас болезненными, пожалуйста, читайте с осторожностью.

Эта история написана для тех, кто когда-то чувствовал себя одиноким против всего мира. Помните: даже в самой холодной воде можно найти силы, чтобы выплыть.

Глава 1. Вкус сухого молока

Солнце в нашей квартире никогда не было ярким. Оно пробивалось сквозь грязные стёкла, засиженные мухами, и ложилось на пол кривыми желтоватыми пятнами. Я любила эти пятна. Если наступить в центр такого пятна босой пяткой, кажется, что пол чуть менее ледяной.

В это утро в животе было пусто и звонко, как в пустой кастрюле. Я проснулась первой. Оля спала рядом, зарывшись носом в подушку без наволочки. Подушка пахла пылью и Олиным потом. Моя сестра всегда потела во сне, когда ей снились плохие сны, а плохие сны снились нам часто.Я сползла с дивана. Пол скрипнул под ногами: «кхр-р-р». Я замерла. Если разбудить маму раньше времени, день будет чёрным. Чёрный день — это когда мама кричит, швыряет тапки и долго ищет что-то в шкафу, вываливая на пол наше скудное тряпьё.

Я на цыпочках пошла на кухню. Там, на подоконнике, стояла банка из-под майонеза, в которой Ваня прятал сокровища. Вчера там лежала корочка хлеба, густо посыпанная сахаром. Ваня сказал:

«Это тебе на утро, мелюзга, только не ешь сразу».

Я честно ждала утра.

На кухне было холодно. Окно было заклеено старыми полосками бумаги, но из щелей всё равно дуло. На столе стояла пустая бутылка и блюдце с окурками. Окурки были похожи на маленьких белых червяков, которые задохнулись в сером пепле. Я брезгливо отодвинула блюдце краем ладошки.

Хлеба в банке не было. Зато в углу шкафа я нашла пачку сухого молока. Она была надрезана, края обросли липким налётом. Я засунула туда палец, облизнула его — сладко и мучнисто. Порошок прилип к нёбу. Это был мой завтрак.

— Анька? Ты чего там шуршишь? — раздался из коридора хриплый голос Вани.

Ваня вошёл, почёсывая лохматую голову. На нём были папины старые трико, которые он подвязывал верёвкой, чтобы не спадали. Ване было десять, но он казался мне очень старым и очень мудрым. Он знал, как починить кран, чтобы тот не капал всю ночь, и как уговорить соседку тётю Любу дать нам пару картошин.

— Молоко ем, — прошептала я, пряча пачку за спину. — Хочешь?

Ваня подошёл, заглянул в пачку и поморщился.— Оставь Ольге. Ей надо, она кашляет опять. Мама вставала?

— Нет. Спит ещё.

— Хорошо. Слушай, Ань, если дядя Коля придёт — сразу иди в шкаф. Поняла? Не сиди в комнате. Мы с Олей его отвлечём.

Я кивнула. Шкаф был моим убежищем. Там пахло старой кожей и нафталином, и там было темно. В темноте меня как будто не существовало, а если тебя не существует, то тебя нельзя ударить или толкнуть.

В этот момент в большой комнате что-то грохнуло. Мы с Ваней замерли. Это был звук упавшего стула. А потом началось то, чего я боялась больше всего — мамин смех. Это был не весёлый смех, каким смеются люди в телевизоре. Это был хриплый, надсадный звук, который всегда заканчивался криком.

— Ваня-а-а! — закричала мама. — Где мои ключи? Опять спрятал, щенок?

Ваня выдохнул, расправил плечи и сделал шаг к двери.

— Сиди тут, — бросил он мне через плечо. — И не высовывайся.

Я залезла под стол. Скатерть с масляными пятнами свисала до самого пола, закрывая меня от мира. Я сидела там, обняв свои коленки, и слушала, как в комнате разгорается ссора. Мама кричала, что Ваня — обуза, что мы все — камни на её шее. Ваня молчал. Он всегда молчал, когда она на него кричала. Это злило её ещё больше.

Я закрыла глаза и начала представлять, что я — маленькая мышка. У мышки есть норка, в норке тепло, много зерна и нет никаких ключей, которые можно потерять.

«Тук-тук-тук» — вдруг раздалось в дверь. Это был не дядя Коля. Тот всегда пинал дверь ногой. Это был вежливый, настойчивый стук.

Мама сразу замолчала. В квартире стало так тихо, что я слышала, как за стеной у соседей работает телевизор.

— Опять эти... — прошипела мама. — Ваня, быстро убери бутылки! Оля, вставай, дрянь такая, постель заправь!

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Эти «вежливые» люди приходили уже три раза. И каждый раз после их ухода мама плакала и долго пила воду прямо из-под крана, а потом запирала нас на ключ и уходила на всю ночь.

Мама ушла в полдень. Она долго крутилась перед осколком зеркала в коридоре, мазала губы ярко-красной помадой, которая выходила за края и делала её рот похожим на свежую рану. Она не посмотрела на нас. Просто хлопнула дверью, и в замке дважды повернулся ключ. Клик-клик. Этот звук означал, что теперь мы — одни в пустой коробке нашей квартиры.

— Ну и ладно, — храбро сказала Оля, хотя у неё задрожал подбородок. — Без неё спокойнее. Ваня, пойдём играть в «магазин»?

Но играть не хотелось. Когда мама уходила в «хорошем» настроении, это всегда было тревожно. Это значило, что вечером она вернётся «другая» — с тяжёлыми шагами и чужими людьми.

К трём часам дня в животе начало ныть. Это была знакомая тянущая боль, будто внутри меня поселился маленький зверёк, который грыз рёбра.

— Ваня, я кушать хочу, — тихо сказала я.

Ваня сидел на подоконнике и смотрел во двор. На его затылке торчал смешной вихор, который мама называла «антенной». Он обернулся, и я увидела, какой он серый. Не грязный, а именно серый — от усталости, которая не должна быть у десятилетнего мальчика.

— Сейчас, Анька. Потерпи. Оля, глянь в кухонном столе, там в углу за заставкой должна была завалиться сушка. Я её вчера видел.

Мы втроём поползли на кухню. Поиск еды у нас всегда был похож на охоту. Мы отодвигали пустые кастрюли с липким дном, заглядывали за старые газеты, которыми были застелены полки. Оля нашла сморщенную луковицу и ту самую сушку. Сушка была серая от пыли и твёрдая, как железо.

Ваня бережно обдул её и разломил на три части. Мне досталась самая большая.

— Соси её, — посоветовал он. — Так дольше кажется, что ты сытая.

Я засунула кусок в рот. Она пахла старым деревом и почему-то мамиными духами. Мы сидели на полу в кухне, прижавшись друг к другу спинами. Линолеум под нами был порван, и из дыры торчали нитки. Я начала их выковыривать, наматывая на палец.

— Ваня, а когда я вырасту, у меня будет целая коробка конфет? — спросила я. — Синих, с вафлей внутри?

— У тебя будет гора конфет, — твёрдо пообещал Ваня. — И платье с бантом. И новые сандалии, которые не жмут пятку.

Чтобы потянуть время, мы залезли на подоконник. Из нашего окна на пятом этаже мир казался игрушечным. Там, внизу, гуляли «чистые» дети. У них были яркие комбинезоны и пластмассовые лопатки.

— Смотрите, — Оля ткнула пальцем в стекло. — У той девочки кукла. С настоящими волосами.

Мы долго молча наблюдали за девочкой. Она бросила куклу в песочницу и побежала к маме. Её мама подхватила её на руки, закружила и что-то весело закричала.

— Почему она её не ругает? — удивилась я. — Кукла же в песке.

— Потому что это другая жизнь, Аня, — хмуро ответил Ваня. — Там не ругают за песок.

Он вдруг спрыгнул с подоконника и начал метаться по комнате. Он будто что-то чуял. Его ноздри раздувались.

— Так, — сказал он. — Оля, собирай вещи.— Какие вещи? Куда? — Оля испуганно округлила глаза.

— Не знаю. Просто собирай. В мешок сложи свои колготки, Анькину кофту тёплую. И мою сменку.

— Ваня, ты чего? Мама прит...

— Не придёт она сегодня трезвая! — сорвался он на крик, и мы с Олей втянули головы в плечи. — Я видел, как она с дядей Колей в магазин заходила. Оля, делай, что говорю!

Весь оставшийся вечер мы провели в странных сборах. У нас не было чемоданов. Был старый полиэтиленовый пакет, который уже протёрся на дне. Ваня запихивал туда наши вещи, а я пыталась спасти свою единственную ценность — облезлого пластмассового зайца без одного уха.

— Зайца нельзя, места нет, — отрезал Ваня.

— Пожалуйста! — я прижала зайца к груди так сильно, что его острые лапки больно впились мне в кожу. — Он будет тихо сидеть. Он тоже хочет конфет с вафлей!

Ваня посмотрел на меня, и в его глазах что-то дрогнуло. Он молча выхватил пакет, выкинул оттуда свою запасную футболку и сунул туда моего зайца.

— Ладно. Но если нас будут обыскивать — скажешь, что нашла.

Мы сидели в темноте. Свет включать было нельзя — Ваня сказал, что «так нас не заметят с улицы». Мы сидели на узком диване, втроём под одним одеялом, и слушали, как капает кран на кухне. Кап... кап... кап...

Это были последние часы, когда мы были семьёй. Мы ещё не знали, что завтра придут люди в форме, что маму будут уводить, а она будет кричать страшные слова, от которых хочется оглохнуть. Мы не знали, что в коридоре детского распределителя нас расцепят: Ваню в одну сторону, нас с Олей — в другую.

Я уснула, уткнувшись носом в Ванюхино плечо. Оно пахло дешёвым мылом и надеждой. Это был последний раз в моей жизни, когда я чувствовала себя в безопасности.

Сон был тонким, как старая простыня. Мне снилось, что мы с Ваней и Олей идём по полю, где вместо травы растут огромные сахарные сушки. Но сон оборвался резким, железным звуком. Это не был стук. Это был грохот — так бьют в дверь люди, которые точно знают, что им обязаны открыть.