Ирина Фалёва – Не родная кровь (страница 3)

Он поднял меня на руки. Халат был жёстким, накрахмаленным, и от него исходил такой холод, что я задрожала.

— Нам нельзя за ворота, — продолжал он, неся меня обратно к входу. — Там большой мир, а ты ещё слишком маленькая и сломанная. Мы тебя сначала склеим, а потом пойдёшь искать своего Ваню.

Он нёс меня через весь холл, и теперь все смотрели на нас. Мне было так стыдно и страшно, что я спрятала лицо у него на плече. Я поняла, что ворота — это не просто забор. Это граница, которую мне не перейти.

Когда он вернул меня в палату и сдал на руки испуганной медсестре, он обернулся в дверях.

— Завтра операция, Аня. Если будешь храброй, я разрешу тебе съесть два мороженых. Когда-нибудь.

Он ушёл, а я осталась сидеть на своей сетчатой кровати. Мишка смотрел на меня с уважением, а Игорь усмехнулся:

— Я же говорил. Отсюда только через операционную выходят.

Вечером пришла санитарка и забрала моего зайца — «на прожарку», чтобы убить микробов. Я осталась совсем одна, без защиты, в темноте, которая пахла наркозом и страхом. Завтра меня должны были «чинить».

Глава 3. Потолок, который уходит в небо

Утро началось не с каши. Утро началось с того, что пришла строгая медсестра в хрустящем халате и сказала:

«Раздевайся догола, Анечка. Будем делать из тебя космонавта».

Она принесла белую рубашку, такую длинную, что я в ней запуталась. Рукава свисали, как пустые макаронины. Игорь смотрел на меня со своей кровати, и в его взгляде уже не было злости — только какая-то тихая, взрослая жалость. Он молчал, и это было страшнее всего. Даже Мишка перестал ковырять подоконник и замер, прижав к груди своего воображаемого жука.

— Не бойся, — шепнул Мишка, когда меня укладывали на высокую металлическую кровать с колёсиками. — Там, в операционной, лампы как солнышки. Тепло будет.

Но тепло не было. Было очень холодно.

Меня накрыли тонкой простынёй. Колёса каталки застучали по линолеуму: тык-дык, тык-дык. Этот звук теперь жил у меня в ушах. Я лежала на спине и видела только потолок.

Потолок был странный. Сначала он был жёлтый, с трещинами, похожими на ветки деревьев. Потом пошли длинные лампы — они вспыхивали над глазами, как молнии: вжик, вжик. Я закрывала глаза, но свет пробивался сквозь веки розовым туманом.

Мы ехали мимо поста медсестры, мимо палат, откуда доносились запахи лекарств и хлорки. Я чувствовала, как каталку потряхивает на порогах. Каждый такой толчок отдавался в животе колючим страхом.

— Тётенька, а Ваня знает, где я? — тихо спросила я медсестру, которая толкала каталку.

— Все знают, деточка, все знают. Спи давай, — ответила она голосом, в котором не было ни капли правды.

Мы заехали в лифт. Двери закрылись со скрежетом, и у меня заложило уши. Казалось, мы проваливаемся под землю, в самое логово железных чудовищ. А когда двери открылись, запах изменился. Здесь пахло не едой и не мылом. Здесь пахло... металлом. Холодным, острым, злым металлом.

Меня ввезли в огромный зал. Он был таким белым, что казалось, будто я попала внутрь облака. Но это было злое облако.

Лампы над столом действительно были похожи на огромные подсолнухи, только лепестки у них были из зеркал. В этих зеркалах я увидела своё отражение — маленькое, бледное лицо с испуганными глазами и растрёпанными волосами.

Вокруг стола ходили люди. Их лиц не было видно — только глаза над зелёными масками. Они не разговаривали, они обменивались короткими звуками, похожими на щелчки.

— Ну что, Аня, пришла чиниться? — раздался знакомый голос.

Это был тот самый врач-великан из сада. Его глаза за очками улыбались, но руки в резиновых перчатках уже что-то готовили на столике.

Меня переложили на узкий стол. Он был ледяной. Я попыталась сжаться в комок, но чьи-то мягкие, но сильные руки расправили мои плечи.

— Сейчас мы дадим тебе волшебный сон, — сказала женщина в зелёном колпаке. — В этом сне ты увидишь всё, что захочешь. О чём ты мечтаешь?

Я зажмурилась.— Я хочу к Ване. И чтобы мама не кричала. И чтобы сушки были мягкие...

На лицо мне надели прозрачную маску. Она пахла чем-то сладким и одновременно противным, как гнилые яблоки.

— Дыши глубже, Анечка. Считай пылинки. Раз... два... три...

Сначала потолок начал кружиться. Лампы-подсолнухи слились в одно огромное огненное колесо. Звуки стали ватными, будто я ушла под воду. Я слышала своё сердце: тук... тук... тук... Оно билось всё медленнее, как будто устало бежать.

Я почувствовала, как по руке потекло что-то холодное — это вставили иголку. Но боли не было. Было только ощущение, что я становлюсь прозрачной.

«Ваня...» — хотела позвать я, но губы не послушались.

Мир схлопнулся в одну чёрную точку. Последнее, что я запомнила — это холодная рука хирурга, которая на секунду легла мне на лоб. А потом наступила пустота. В этой пустоте не было ни Оли, ни мамы, ни боли. Там была только тишина, глубокая, как колодец, в который я падала и падала, не надеясь когда-либо приземлиться.

Когда я открыла глаза, мир был другим. Он был красным от боли. Боль была везде — она жгла грудную клетку, она мешала дышать, она пульсировала в висках.

Я попыталась пошевелиться, но руки были привязаны к кровати длинными белыми полосками ткани. Во рту было сухо, как в пустыне, а на языке — вкус железа.

— Очнулась, — прошептал кто-то рядом.

Я повернула голову. Рядом с моей кроватью сидела незнакомая женщина. На ней был дорогой бежевый свитер, а волосы были уложены в аккуратную прическу. Она не была похожа на медсестру. Она пахла дорогими духами — ландышами и чем-то сладким.

Она улыбнулась мне. Эта улыбка была слишком ровной, слишком правильной.

— Привет, Анечка. Я — тётя Маргарита. Я принесла тебе сок и апельсины. Ты теперь будешь поправляться.

Я смотрела на неё и не понимала: кто это? Где Ваня? Почему эта чужая тётя сидит там, где должен сидеть мой брат?

— А где мой заяц? — прохрипела я. Голос был чужим, сорванным.

— Заяц старый и грязный, деточка, — ласково сказала она, но в глазах мелькнуло что-то холодное, как лезвие скальпеля. — Мы купим тебе новую куклу. Настоящую. Большую. Если будешь вести себя хорошо.

Она протянула руку и погладила меня по щеке. Её пальцы были тёплыми, но я почему-то вздрогнула. В этот момент я ещё не знала, что эта женщина с запахом ландышей станет моим самым страшным кошмаром. Что куклу я так и не получу, а за каждое «плохое» слово меня будут запирать в тёмном подвале её большого, красивого дома.

Я закрыла глаза, пытаясь вернуться в тот наркозный сон, где был Ваня. Но сон ушёл. Осталась только боль в груди и эта женщина, которая смотрела на меня, как на новую, ещё не совсем чистую игрушку.

Глава 4. Замок из серого камня

Больница закончилась внезапно. Тётя Маргарита, которая сидела у моей кровати с апельсинами, куда-то исчезла. Позже я узнала, что она просто «присматривалась» к детям, как выбирают товар на полке, но в тот день за мной приехала хмурая женщина в сером плаще.

— Поехали, Иванова. Хватит казённые койки занимать, — бросила она, запихивая мои скудные вещи в тот самый рваный пакет.

Меня везли долго. Машина подпрыгивала на ухабах, и каждый толчок отдавался острой, режущей болью в груди, там, где под бинтами прятался свежий шрам. Шрам чесался и тянул, будто кожа стала мне мала.

Детский дом №4 встретил меня запахом варёной капусты и хозяйственного мыла. Это был огромный дом из серого кирпича с высокими заборами. Окна здесь казались глазами, которые разучились моргать.

Меня привели в группу. Там было много детей, все в одинаковых колючих колготках и застиранных майках. Они не бегали и не кричали, как дети во дворе нашего старого дома. Они сидели на корточках вдоль стены или качались на стульях, глядя в пустоту.

— Вот вам новенькая, — сказала воспитательница, толкая меня в спину. — Зовут Аня. Место сорок два.

У меня больше не было имени «Анечка». У меня было «место сорок два». Это была узкая кровать в огромной спальне, где стояло ещё двадцать таких же. На тумбочке не разрешали держать ничего. Моего пластмассового зайца отобрали ещё на входе — «не положено, инфекция».

Я села на край кровати и сжала кулаки. В горле стоял горький ком. Где Оля? Где Ваня? В этом огромном доме я чувствовала себя пылинкой, которую сейчас смахнут.

Прошло три дня. Эти дни были серыми, как овсянка на завтрак. Нас водили строем в столовую, строем на прогулку, строем в туалет. Я всё время оглядывалась, надеясь увидеть знакомый вихор на затылке или услышать хрипловатый голос брата. Но группы были разделены: маленькие отдельно, старшие отдельно.

На четвёртый день нас вывели на общую прогулку во внутренний двор. Двор был засыпан мелким гравием, который больно колол ноги сквозь тонкие сандалии.

— Анька! — вдруг донеслось откуда-то издалека.

Голос был тихий, почти шёпот, но я бы узнала его из тысячи. Я замерла. У забора, который отделял «малышню» от «старшаков», стоял мальчик. Он сильно похудел, его скулы стали острыми, а волосы были сострижены почти под ноль — остался только короткий ёжик.

— Ваня! — я рванулась к нему, но воспитательница рявкнула:

— Иванова, стоять! Не положено к старшим!

Я не слышала её. Я бежала, захлёбываясь холодным воздухом, чувствуя, как внутри что-то тянет и горит. Я добежала до сетки-рабицы и вцепилась в неё пальцами.