Ирина Енц – Путь Велеса. Книга третья из цикла «Пределы» (страница 5)

Но внутри у него уже всё начинало вибрировать от нехорошего предчувствия. Сильный ветер… Хм… А когда это был такой сильный ветер, чтобы деревья валило? Хотя, конечно, ураганы проходили полосой, но… вот именно. Что за ураган такой, который свалил только два дерева? А остальные что? Выходит, устояли, да?

Он подошёл поближе к водителю и его напарнику и, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, спросил:

– Чего случилось, мужики?

«Мужики» глянули с некоторым недоумением на парня, которому не спалось. Один из них, напарник водителя, с ухмылкой ответил:

– А сам-то не видишь? Завал на дороге.

Юрка, изображая не совсем умного, попробовал пошутить:

– А чего, партизаны что ли лютуют?

Мужики переглянулись между собой. Их взгляды были словно бегущая строка: мол, что взять с дурака? Но напарник всё же ответил:

– Ветром повалило…

Юрке бы заткнуться, но он продолжил испытывать терпение водителей, проговорив с деланным удивлением:

– Это что ж получается, я весь ураган проспал?..

А вот эти слова заставили мужиков насторожиться. Они опять переглянулись: водитель – сурово нахмурив брови, а его напарник – несколько растерянно. Через несколько секунд он произнёс с недоумением:

– А ведь и правда, Иваныч… Ветра-то и не было никакого…

Иваныч фыркнул с насмешкой:

– Ага… Партизаны! Так заму в объяснительной и напишем.

Напарник, хлопнув Юрку по плечу, негромко рассмеялся:

– Ну ты, парень, даёшь…

Но Юрке смешно совсем не было. Он продолжал внимательно всматриваться вперёд, сквозь лобовое стекло, стараясь выискать хоть малейший намёк на ту самую опасность, которая ноющей занозой сидела у него в голове. Но она, зараза, куда-то спряталась и показываться никак не желала.

Тогда он опять обратился к водителям:

– Ну, раз нам ещё здесь стоять, может, откроете двери? – и поспешно пояснил: – Воздуха свежего глотнуть, да ноги хоть маленько размять.

Неожиданно суровый Иваныч согласно кивнул:

– А и правда… Парень-то прав. Чего сидеть-то? Они ещё с час, а то и больше провозятся, – кивнул он в сторону аварийной машины. И, обращаясь к напарнику, предложил: – Пошли, Лёха, покурим на свежем воздухе, что ли…

Двери тихонько зашипели и открылись. Прохладный осенний воздух ворвался в автобус, принеся с собой запах хвои и грибной прели.

Юрик чуть не подпрыгнул от неожиданности, когда на его плечо легла Татьянина рука. Он, поглощённый поиском непонятной опасности, и не слышал, как она подошла. Тихо, немного заспанным голосом, спросила:

– Что случилось?

А Юрку будто кто в бок шилом толкнул. Он решительно повернулся к ней и свистящим шёпотом проговорил:

– Берём рюкзаки и уходим. Сейчас же!

Другая бы на Татьянином месте начала ненужные пререкания или вопросы, но то – другая бы. Татьяна, по-солдатски, молча развернулась кругом и быстро направилась к своему месту. Одним рывком вытащила рюкзак из-за соседнего сиденья, сгребла рукой растрепавшиеся волосы и туго затянула их в хвост на затылке.

Юрка, не сдержав восхищения, быстро поцеловал её в щёку, прошептав:

– Умница моя…

Татьяна только хмыкнула в ответ. Но по её взгляду было понятно, что похвала Юрки ей была приятна.

Водители, отойдя от автобуса к самому завалу, о чём-то оживлённо разговаривали с рабочими. И на то, что двое пассажиров в это время выбирались из автобуса, никто внимания не обратил. Татьяна уже спускалась по ступеням, отдав свой рюкзак ожидавшему внизу Юрке, как впереди мелькнули фары – к завалу подъехала ещё одна машина.

Хлопнули дверцы, и из неё выбрались три человека. В сполохах аварийных фонарей разглядеть их было трудно, да Юрка и не пытался. Сердце забилось сильнее, пытаясь выскочить из горла. Он почти сдёрнул Татьяну со ступеней и потащил её назад, надеясь, что автобус прикроет их от взглядов вновь прибывших. А то, что эти самые «вновь прибывшие» – именно по их душу, он, почему-то, уже не сомневался.

Но долго оставаться на дороге было опасно. Юрик стал озираться, прикидывая, в какую сторону им лучше бежать. Разницы особой не было. Лес стоял по обе стороны одинаково отстранённо-холодный, промокший от недавнего дождя. Но Юрке чем-то приглянулся мелкий ельник справа от дороги.

Низко пригибаясь, всё ещё держа Татьяну за руку, он быстро стал продвигаться в выбранном направлении, надеясь, что их манёвр не будет замечен приехавшими. Забравшись в гущу молодых ёлочек, он присел и, отведя колючие влажные лапы, стал наблюдать, что же будет дальше. У него даже мелькнула мысль – а не сглупил ли он?

Но вот они увидели, как два человека направились прямиком к автобусу. Татьяна жарко зашептала ему в ухо:

– Ты думаешь, за нами?

Юрка мельком отметил, что страха в её голосе не было совсем – только напряжение и готовность. К чему? Да ко всему!

Только он собрался ей ответить, как чья-то сильная рука, вынырнувшая откуда-то из-за спины, крепко зажала ему рот.

Глава 3

Марат плохо помнил, как очутился у деда. Просто однажды открыл глаза и увидел танцующие в солнечном луче пылинки. Сквозь открытые окна, едва шевеля занавески, с улицы проникал свежий ветерок. В доме витали запахи смолы, горьковатого печного дыма и свежеиспечённого хлеба.

По залитому солнцем двору ходили куры, разгребая лапами низкую траву в поисках корма, а лохматый дворовый пёс со смешным именем Бяшка лежал у крыльца и, время от времени поднимая с лап несуразно большую голову, оглядывал хозяйским взором свои владения.

Марат не помнил, что с ним случилось, куда делись родители и как он очутился в этом доме. Спрашивать у деда Василия об этом ему почему-то не хотелось. В памяти стояла глухая, непроницаемая стена, разделяющая жизнь на «до» и «после». Казалось, стоит деду ответить хоть на один вопрос – и тут же перед ним откроется бездна, полная туманных теней, вселяющих в душу невыразимый, леденящий ужас. Он молчал. Не разговаривал, не отвечал, не спрашивал – замкнувшись в этом своём молчании, как в стенах защитной крепости.

Однажды он услышал, как соседка, баба Вера, у которой они брали молоко, шёпотом советовала деду свести мальчика в больницу – мол, ненормальный парнишка-то. Дед на неё осерчал и прогнал со двора, буркнув напоследок, чтобы та не совала свой нос в чужие дела. Василий был уверен: придёт время – и мальчик сам заговорит.

По вечерам, укладывая Марата спать, дед тихим голосом нараспев рассказывал старинные сказки, которые, как он говорил, достались ему от его деда, а тому – от его. И Марат, закрывая глаза, представлял диковинных Жар-птиц с сияющими хвостами, огромных, почти в человеческий рост волков с мудрыми глазами, что спасали его от чар злых колдунов.

Однажды, проснувшись утром, он вдруг спросил чуть охрипшим голосом:

– Деда, а почему меня зовут Марат?

Дед на несколько мгновений задержал дыхание от неожиданности. Расправил несуществующую складку на рубахе – старческие сухие пальцы при этом чуть подрагивали. Подняв на внука внезапно заблестевший взгляд и едва сдерживая радость, он принялся чересчур старательно и серьёзно объяснять:

– Это сильное и древнее имя, внучек. Если попытаться объяснить его современным языком, оно означает «великое устремление к свету».

Мальчик задумался на несколько мгновений, а потом произнёс серьёзно:

– А ты поможешь мне туда дойти?

Василий удивлённо глянул на внука и спросил, немного растерянно:

– Куда, внучек?

Мальчик, недоумённо глядя на деда, будто сомневаясь, не шутит ли тот, просто ответил:

– К свету, конечно!

Старик внимательно посмотрел на внука, усмехнулся в седые усы и проговорил тихо:

– А туда, внучек, у каждого свой путь. Найти ты его должен сам.

После этого короткого разговора для Марата всё переменилось. Нет, не в смысле физических изменений – они по-прежнему жили с дедом на краю леса, в старой избе. Но мир вокруг будто заиграл новыми красками. Он стал убегать в лес по ночам, а возвращался домой только под утро – уставший и счастливый. Дед этому не препятствовал, о том, чем он там занимался, не спрашивал – только качал головой да вздыхал, ворча себе под нос: «Яблоко от яблоньки… Эхе-хе…».

А в конце лета дед Василий вдруг заболел. Просто однажды дождливым утром не смог подняться с постели. Марат ходил за ним, как умел: поил отварами, растирал скипидаром ставшие холодными руки и ноги, тихонько что-то напевал, но старику лучше не становилось.

И вот однажды, тёмной, ветреной, осенней ночью, к ним в окно постучались. Зыбкая тень, мелькнувшая в полумраке, заставила Марата замереть. Словно чувствуя его тревогу, под крыльцом тоскливо, заунывно и жалобно завыл Бяшка. Странный человек с белыми волосами и бородой чуть не до пояса стоял на пороге. От его немного потрепанной одежды исходил запах прелых мокрых листьев и едва заметная горечь кострового дыма. Он оглядел оробевшего мальчишку своими чёрными, как уголь, глазами и вдруг, совсем неожиданно, улыбнулся. Лучики морщин разбежались от его глаз, сделав их черноту нестрашной – скорее загадочной и какой-то манящей.

– Ну, здрав будь, Марат, сын моей внучки Миланы…

Мальчишка, оробев, попятился и только смог из себя выдавить:

– И тебе здравствовать, дедушка…

Произнесенное вслух имя его матери всколыхнули внутри у него какие-то темные волны памяти, вызывая легкую дрожь в теле, будто он стоял в шаге от чего-то неизведанного, нового. Странный посетитель переступил порог, поставив у дверей свою котомку, и чуть строже спросил: