Ирина Енц – Пойди туда - не знаю куда... Первая книга из цикла "Рыкари" (страница 2)
Но прошло полгода, и я стала лучше понимать их. Была в них какая-то основательность и строгое отношение к жизни. Грань между жизнью и смертью здесь ощущалась острее и ближе.
Не было здесь никаких полутонов, сереньких или голубеньких. Если небо — так синее, трава — зелёная, озёра — глубокие, а лес, как жизнь: суров, но справедлив. Никаких тебе розовых сюси-пуси с бантиками и рюшами. Только «да» или «нет» — и ничего между.
И мне это нравилось.
Я умела неплохо стрелять, спасибо отцу. Не скажу, что как снайпер, но по скачущей в ветвях белке попадала. Это моё умение и позволило приоткрыть маленькую щёлочку понимания мира, в котором я оказалась.
Впрочем, охоты я не любила и пользовалась своим умением только в крайнем случае. Но сам этот факт вызывал уважение местных мужиков и завистливое фырканье баб.
Правда, иногда, как, например, сегодня, нападала на меня не то тоска, не то будоражещее душу какое-то предчувствие. Знаете, это как перед дальним путешествием. И вещи уже собраны, и билеты куплены, но до самой поездки ещё не очень близко.
Поэтому чувствуется некоторое томление и маета. Вот-вот, уже совсем скоро, но ещё не сейчас. И это самое «не сейчас» немного нервировало и вносило некоторый диссонанс в моё теперешнее существование.
Погода за окном сильно способствовала подобному состоянию души. Но у меня был Агроном, в печи трещали дрова, а в будке возле крыльца охранял мой покой Аргус.
На этой оптимистичной волне я и оторвалась от созерцания тьмы за окном. Быстро убрав со стола, решила лечь спать. Завтра рано вставать.
Дом был большой. Его ещё строил отец моей бабули, то есть мой прадед Евсей.
Надо сказать, что жизнь у бабули была непростая. Это, если мягко говорить. Полное имя её было Евдокия, одно это уже говорило само за себя. Была она статной, волевой и суровой.
Деревенским и в голову не приходило назвать её Дуней. Все звали её Евдоха. И, кажется, немного даже побаивались.
Она рано осиротела и приняла на свои плечи немалое тогда хозяйство. Замуж вышла рано и родила пятерых детей. Мой дед погиб на войне, а первые трое сыновей не дожили и до десяти годков. В живых остались только последние две дочери — наши с Зойкой матери.
Ну да… Забыла сказать, что Зойка была мне двоюродной сестрой. Если немного пофантазировать, то можно было бы сказать, что нашу семью преследовал рок. Мужчины в ней как-то не приживались.
Да и наши матери ушли из жизни рано. Наша бабуля пережила всех своих детей и покинула этот мир в девяносто шесть лет.
Думаю, она бы с лёгкостью могла прожить и ещё годков двадцать, но… Помню, как она иногда говорила, что устала жить. Но что-то её на этом свете, всё-таки, держало. Возможно, это были мы с сестрой? Нас она любила безмерно. И я помню, как удивлялась, когда кто-то из деревенских говорил, мол, строга Евдокия. Но для нас нежнее и ласковее человека в жизни не было.
Однажды она, глядя на нас с Зойкой, с большой печалью сказала:
— Не смогла я… Теперь вам придётся нести груз нашей семьи на плечах…
После её кончины я долго ломала голову над этой её фразой. Но так ничего и не придумала, кроме как то, что была у бабули какая-то тайна, разгадать которую нам теперь уже было не под силу.
Некоторое время я ещё сокрушалась по поводу того, что мало расспрашивала бабулю о её прошлом и прошлом нашей семьи. Но со временем как-то успокоилась. Что толку сожалеть о несбыточном?
В общем, спать я отправилась в довольно лиричном настроении, если не сказать хуже. Разные мысли бродили безо всякого порядка и толка у меня в голове.
Чтобы как-то от них избавиться, улеглась в свою кровать, предварительно раздёрнув шторки на окне, чтобы любоваться непроглядной теменью, царящей на улице. А вдруг ветер раздует тучи и покажется ясное небо, усыпанное звёздами? Так, глядя в окошко, я незаметно для себя уснула.
Не могу сказать, что мне снилось что-то приятное. Впрочем, неприятное мне тоже не снилось.
Проснулась я внезапно от заполошного громкого стука в дверь. Если уж совсем честно, то в дверь не стучались, а долбились, уделяя этому занятию немалые силы.
Соскочив с кровати, я кинулась к выходу. Впотьмах налетела на косяк и взвыла от боли, помянув нехорошим словом долбившегося. Зато это заставило меня проснуться окончательно.
Поэтому, уже совершая более осмысленные действия, я, шлёпая босыми ногами по широким половицам пола, вернулась в комнату, накинула тёплую шалёнку на плечи, на ощупь нашарив её на сундуке, а затем зажгла керосиновую лампу.
Глянула мельком на часы, висящие на стене. Выругалась вслух нехорошим словом и только тогда, донельзя сердитая, отправилась открывать двери.
Спросить «кто?» у меня ума не хватило. Уж больно я была зла на несвоевременно пришедшего.
К тому же где-то краем сознания отметила, что Аргус не лаял, а тихонько поскуливал, как на знакомого. Конечно, если учесть, что в «знакомых» ходила почти вся деревня, то вариантов было множество.
Пребывая в крайней степени раздражения, я отворила дверь, собираясь немедленно высказать пришедшему всё, что я думаю как о нём самом, так и о его воспитании.
Ломиться в двери в четыре часа утра… В общем, моё настроение было вполне понятно и объяснимо.
Подняв «керосинку» повыше, чтобы заглянуть в глаза нежданного гостя, я уже было раскрыла рот, чтобы высказаться, но тут же его закрыла.
На крыльце в весьма жалком состоянии стояла Зойка. Со слипшихся сосульками волос стекали капли воды. Одежда, перемазанная в грязи, тоже была мокрой.
Посиневшие от холода губы и трясущиеся руки, сжимавшие ручки большой дорожной сумки, завершали неприглядную, почти трагическую картину. Голосом, срывающимся на фальцет, она завопила:
— Васька!!! Какого… ты забралась в такую глушь?! До тебя невозможно добраться!!! — и ринулась в дом, чуть не сметая меня на своём пути.
Я едва успела отскочить в сторону, удивлённо тараща на неё глаза. Только что и смогла пропищать ей в спину:
— Зойка? А ты тут откуда?
Сестрица, ворвавшись внутрь, кинула сумку у самого порога и тяжело плюхнулась на лавку возле двери, выдохнув с видимым облегчением. Потом откинулась назад и утомлённо прикрыла глаза. Я стояла над ней, всё ещё с недоумением хлопая ресницами, очевидно ожидая от неё ответа на свой вопрос. Сестрица мой вопрос проигнорировала (а может, и не услышала вовсе, что более вероятно), и мне пришлось его повторить:
— Ты откуда?..
Она приоткрыла глаза, сердито глянула на меня и буркнула:
— Откуда, откуда… От верблюда!
Согласна. Вопрос был довольно глупым. Но нужно было сделать скидку на моё заспанное состояние, в котором я пребывала до сих пор. Думаю, что удар в темноте о косяк двери тоже не оказал благотворного действия на мою умственную деятельность.
Я тяжело вздохнула и опустилась на лавку напротив сестрицы. Молча пялилась на неё, давая ей время прийти в себя, чтобы пояснить её такое, мягко говоря, появление в неурочное время.
Агроном вдруг выполз из-за печи, куда втиснулся с перепугу, когда сестрица долбилась в дверь, и, вздыбив хвост, заорал диким голосом, словно собрался атаковать нежданную гостью.
Зойка сердито глянула на кота, а потом, со стоном мученицы, стала стягивать с ног грязные сапоги. Справившись с этим нелёгким делом (сапоги были фасонные, городские, словно специально «предназначенные» для наших мест), взглянула на меня без особой приязни и буркнула:
— Ну и чего смотришь? Чай горячий есть? Видишь, я до костей продрогла…
Я суетливо подскочила с места и кинулась к плите. Чайник на печке ещё был горячий, но я решила, что если я его ещё подогрею, Зойка возражать не будет. Кинула в печь пару сухих поленьев, предварительно расшевелив кочергой угли, а затем бросилась собирать на стол кое-какую снедь.
Зойка хмуро следила за мной с таким выражением, будто собиралась укусить. Пока я накрывала на стол с видом сенной девки, которую капризная княжна пнула для пущего ускорения, сестрица стянула с себя промокшее пальто и поудобнее обосновалась за столом, крутя головой по сторонам, словно желая убедиться, сюда ли она попала.
Всё было почти по-прежнему, как при жизни бабули. Ходики с кукушкой на стене так же тихонько тикали, будто двигая стрелки назад, пытаясь повернуть время вспять. В простенках между окнами висели несколько старых пожелтевших фотографий, обрамленных простенькими деревянными рамками. В углу — старый резной буфет из вишнёвого дерева с толстыми рифлёными стёклами в дверцах, рядом — потёртый сундук с постельным и столовым бельём, накрытый пёстрым ковриком ручной вязки из старых цветных тряпочек.
Увиденное её несколько успокоило, и она опять выдохнула с облегчением.
Я внимательно наблюдала за сестрой, гадая, что же меня беспокоит. Разумеется, в такой суете мысли никак не хотели ложиться ровно и логично, но… Решив подумать об этом позже, я стала наливать по кружкам чай.
Пока моя нежданная, но дорогая гостья пила горячий ароматный напиток, закусывая его остывшими оладьями, я вопросов ей больше не задавала. Услышать ещё раз её неприветливое «от верблюда» (а может, и чего покрепче) никакого желания не было.
После второй чашки она наконец заговорила. Голос был по-прежнему ворчливым, но уже без особых отрицательных эмоций:
— Машина застряла километрах в пяти от деревни. Пешком пробиралась по вашим буеракам в темноте. Страху натерпелась, не приведи Господи…