Ирина Енц – Пойди туда - не знаю куда... Первая книга из цикла "Рыкари" (страница 1)
Ирина Енц
Пойди туда - не знаю куда... Первая книга из цикла "Рыкари"
Пролог
Он летел по лесу, захлёбываясь морозным воздухом, который обжигал лёгкие. Сердце билось где-то в горле, словно собираясь выскочить наружу. Подтаявший было на мартовском солнце снег после внезапно ударивших морозов превратился в жёсткий наст, под которым скрывался рассыпчатый, крупяной омут.
На очередном спуске в овраг он с разгона налетел на вытаявшую коряжину, не успев притормозить на ледяной поверхности. Звук сломавшейся лыжи, резанул слух. «Крак» - и он полетел на землю, оцарапав щёку о твёрдый наст. Чертыхаясь про себя, он освободил ногу от второй лыжины и сразу провалился по пояс в колючий зернистый плен.
Внизу, не успевший промёрзнуть, снег был вязким, тяжёлым, и ноги, обутые в добрые унты из лосиного камуза, почти сразу промокли. Но он мало обращал на это внимания, упрямо продолжая брести вперёд, помогая себе руками разгребать режущее, словно стекло, месиво.
И почему он сразу не пошёл по просеке?! Хотел срезать, думая, что так будет быстрее. Он опять мысленно выругался на свою глупую торопливость. Поспешишь — людей насмешишь…
Небо, ещё с утра такое ясное, внезапно набрякло тёмными тучами. Погода быстро менялась, что было неудивительно в это время года для их краёв.
Остановившись на несколько мгновений, чтобы отдышаться, он, словно зверь, понюхал воздух. Пахло бураном и ещё какой-то едва уловимой знакомой горечью.
С удвоенной силой он рванулся вперёд.
Вскоре он выбрался на просеку. Снега здесь было уже гораздо меньше, но порывы ветра стали сильнее. Стволы могучих сосен скрипели, предвещая надвигающуюся метель. Первые крупные хлопья снега уже пролетали в воздухе, забиваясь под стволы деревьев, застревая в густом подлеске.
Он остановился на несколько секунд, чтобы оглядеться. Так и есть: клочок видимого горизонта в конце просеки окрасился в тёмно-сизый угрожающий цвет — предвестник надвигающейся стихии.
Порыв холодного ветра растрепал светло-русые, слипшиеся на лбу от пота волосы. Шапку он потерял ещё там, где осталась лежать сломанная лыжа. Да и бес с ней, с шапкой! Главное — успеть.
Чуть согнувшись, преодолевая порывы усиливающегося ветра, он тяжело побежал по просеке вперёд. Разгорячённая кровь стучала кузнечными молотками в висках, отстукивая, будто азбукой Морзе: «Беда, беда, беда…»
Добежав до знакомой ветровальной ели, он опять свернул в лес.
Запах гари он почувствовал раньше, чем увидел низкий хвост тёмно-бурого дыма, ползущий между зарослей молодого сосняка.
Он прибавил шагу и вскоре оказался на берегу небольшого замёрзшего озерка, где с незапамятных времён стояла старая изба.
Жадные языки красновато-жёлтого пламени вырывались диковинными лепестками из-под крыши, с удовольствием поедая сухое дерево. Таявший от жара снег стекал тонкими ручейками вниз.
Он остановился как вкопанный, а потом, почти не раздумывая, рванулся вперёд. Волосы затрещали от близкого жара. Запахло палёным.
На ходу стянув с рук фуфайку, он напялил её на голову и, не раздумывая, ринулся в чёрный проём распахнутого входа.
Глава 1
Плотная осенняя ночь сгустилась липкой патокой за окном. Ветер завывал, словно бездомный голодный пёс, швыряя остатки влажных жёлтых листьев в окно. Сейчас только тонкое стекло было для меня единственной защитой от вязкой промозглой темноты, сгустившейся снаружи.
Но никакой тоски или грусти у меня этот вид из окна не вызывал. Просто какое-то философское безмыслие, с которым я пялилась на улицу сквозь эту хрупкую защиту.
В печи уютно, в диссонанс унылому вою, трещали дрова. На столе горела розовато-жёлтым огнём керосиновая лампа. Электричества опять не было. Вчера прошёл ураганный ветер и очень неудачно повалил несколько деревьев на линию электропередач. Асфальтовых дорог тут отродясь не бывало, поэтому сейчас добраться до нашей деревни ремонтной бригаде не было никакой возможности.
Я хмыкнула, не удержавшись, вслух. Тоже мне, ездоки! Возможности у них, видите ли, не было. А как в наши края на охоту или рыбалку ехать — то у них все возможности есть и наше бездорожье им не помеха!
Впрочем, к периодическим отключениям электричества все здесь уже давно привыкли. Поэтому в каждом доме был запас не одной бочки с керосином. Да и свечи я закупала не по несколько штук.
Так что… всё, что нужно для лиричного настроения. Я даже подумывала, не начать ли мне тут стихи писать? Но мысль эта как-то не прижилась. Да и то сказать — какие, на фиг, стихи, когда работы непочатый край!
Хоть большого хозяйства у меня и не водилось, но в деревне без работы не обойтись. Картошку вырастить с капустой надо? Надо. А летом пучок редиски? Обязательно! А окрошку сделать? А какая окрошка без огурчика свежего да укропа? Вот то-то же!
К тому же какое-никакое, а хозяйство у меня всё-таки было: лохматый пёс неизвестной породы ростом с месячного телёнка с поэтичным именем Аргус, да старый кот дымчатой масти, доставшийся мне в наследство от бабушки, с дурацким прозвищем Агроном.
Сестрица, правда, попыталась внести свой вклад в его судьбу, предложив переименовать животинку в «Ваську», но я так на неё глянула, что она, опустив очи долу, пробормотала:
— Прости, это я погорячилась…
Дело в том, что мои романтичные родители, не придумав ничего оригинального, назвали меня при рождении Василисой. Но все друзья и близкие (надо полагать, для краткости) стали величать меня Васькой.
Романтичненько, ничего не скажешь!
Правда, я это переварила довольно быстро после замечания, опять же, моей сестрицы Зойки. В очередной раз, когда я страдала в своей комнате по этому поводу, она подошла и презрительно брякнула:
— Скажи спасибо, что какой-нибудь Элеонорой не назвали. А Васька… вполне себе тёплое русское имя.
Я, помнится, тогда даже шмыгать носом перестала, представив, что было бы, если бы… В общем, я предпочла остаться Васькой.
Тем более что, когда после института я пошла на работу, все стали величать меня «Василиса Матвеевна» — почти как былинную Василису Микулишну, которая, судя по легенде, женщиной была мудрой и весьма изобретательной.
Фу ты… Опять меня понесло в какие-то дебри!
Так вот… После смерти бабули нам с Зойкой достался этот дом в наследство. Дом был добротный — в четыре просторных комнаты, с высокой каменной подклетью, хорошим подвалом и участком, на котором, помимо огорода, был разбит неплохой для наших суровых мест сад из районированных сортов яблонь и вишен.
Некоторое время дом стоял бесхозным. В смысле, хозяева-то у него были — мы с сестрой, только вот жить сюда перебираться не спешили.
Зойка работала экономистом в городе в какой-то крупной компании, и деревенская жизнь её никак не манила. Правда, она с теплотой вспоминала летние каникулы, которые мы с ней проводили у бабули, но дальше воспоминаний дело не шло. Так что…
А я закончила институт, и меня взяли на работу в городской лесхоз. Всё вроде бы складывалось неплохо, но как-то вяло, что ли. Утром кофе, на работу, с работы — спать, а утром опять кофе. Немного поглазеть с пятого этажа на людской муравейник, кишащий внизу, — и всё.
Работа была всё больше бумажной, с редкими выездами «в поле». Через три года такой жизни я уже начала выть волком. Если совсем честно, то стали меня одолевать философские мысли. Были они горькими.
Я что, пришла в этот мир ради ЭТОГО?
И вот тогда-то я и вспомнила про бабулин дом. А почему бы и нет? Собственно, меня можно было назвать «дитя асфальта», так как я выросла в городе. Но романтика леса тянула меня к себе, призывая хлебнуть её по полной программе.
В итоге я перевелась в местное лесничество, где с успехом и трудилась уже второй год.
Сказать, что было невыносимо трудно после города жить в такой глуши, я не могла. Но «романтики» всё же хлебнуть довелось по самое горлышко. Правда, как ни странно, мне такая жизнь пришлась по душе, и обратно в город я не рвалась.
Зойка, которая была старше меня на четыре года, время от времени ворчала, что «загнусь я в девицах», так как «из перспективных женихов здесь были только волки». Но меня это не пугало. Волки так волки.
Я, помню, тогда глянула на себя в зеркало, и мне понравилось то, что я увидела: стройная фигура, довольно высокая, правильные черты лица, карие, с лёгкой прозеленью вокруг зрачка, глаза. Коротко стриженные светло-русые волосы очень эффектно контрастировали с тёмными прямыми бровями и довольно густыми ресницами.
Не Венера Милосская, конечно, но ребята в городе на меня оглядывались. Так что «загнуться», по словам сестрицы, в девицах я не планировала и упрямо верила в свою судьбу. Правда, определённо сказать, где я надеялась её встретить, не могла.
Но, как известно, надежда умирает последней.
По крайней мере, я чувствовала здесь себя живой, а не заведённой механической куклой, подчиняющейся неведомому хозяину. И, преодолевая очередные трудности, чувствовала, как во мне просыпается что-то… В общем, своей нынешней жизнью я была довольна.
Деревня была старой, с большим историческим прошлым. Название носила немного рычащее: Рыкарёво. Почему именно так? Пока я над этим не задумывалась. Рыкарёво так Рыкарёво.
И люди здесь жили под стать: суровые, основательные, почти неулыбчивые, закрытые, будто застёгнутые на все пуговицы. Привыкала я к этому долго. Каюсь, даже плакала тихонько, забившись в угол в своём доме. И мысли у меня в такие моменты были невесёлые, можно сказать, бесприютные.