Ирина Енц – Пойди туда - не знаю куда... Первая книга из цикла "Рыкари" (страница 14)
— Что ты этим хочешь сказать? Что бабушка что-то такое сказала Зойке, а та мне ничего не передала? Так, по-твоему, получается?
Прасковья грустно улыбнулась краешком губ и ответила не очень понятно:
— Получается, получается… Значит, не зря она прибежала. Похоже, началось. — Тяжело вздохнула, сокрушённо покачав головой, и продолжила ещё загадочнее: — Ох, грехи мои тяжкие… Не ожидала я, что так скоро. А ведь все признаки были, все предупреждения. Верить не хотела…
И опять вздохнула, погружённая в какие-то свои, понятные только ей одной мысли.
На меня знахарка не смотрела вовсе.
А я начала наполняться раздражением. Из её странного бормотания я уловила только одно: Прасковья знала про Зойку что-то такое, чего не знала я. Мало того, что это было обидно, так ещё больше запутывало меня в паутине каких-то тайн и недосказанностей.
Я твёрдо намеревалась не выходить из этого дома, пока не узнаю всего. Чего «всего» — пока ещё не осознавала до конца. Но и дураку было понятно, что за всем этими вздохами, да взглядами, скрывается какая-то тайна. А ещё я была уверена, что старая знахарка эту тайну знает.
Намереваться-то я намеревалась, но как отнесётся к такому моему решению сама Прасковья, было неизвестно. Вот возьмёт да и упрётся. Скажет, мол, знать ничего не знаю и ведать не ведаю. И что? Я её пытать начну?
Подобная мысль даже при всём моём смятении показалась не только неразумной, но и дурацкой. Воображение мне тут же нарисовало картину: я привязываю Прасковью к лавке и раскаляю в печи кочергу.
Не сдержавшись, я фыркнула.
Прасковья тут же вскинулась. Глянула на меня с вороньим прищуром и с печалью в голосе спросила:
— Весело тебе?
И тут уж я не сдержалась. Выпалила, глядя с нескрываемой обидой на неё:
— Конечно! А чего бы мне не веселиться? Сестра явилась как снег на голову и врёт напропалую, ты какими-то загадками говоришь. А я чувствую — что-то назревает. И это «что-то» ничего хорошего с собой не несёт. А я как тот дурачок, что возле церкви на паперти подаяния просит. Хожу с протянутой ладошкой, а меня всяк только пинает да гонит! И что мне прикажешь делать? Только веселиться и остаётся!
И я, сердито насупившись, стала демонстративно опять смотреть в окно.
Прасковья тяжело вздохнула и уже безо всякой витиеватости проговорила:
— Не гоношись, дитятко…
Я презрительно фыркнула на «дитятку», но промолчала. Разумеется, это не прошло незамеченным для знахарки, но она не сменила тона, а только чуть неодобрительно качнула головой и продолжила:
— Говорю так, потому как не имею права говорить по-другому. Тайна сия не токмо моя. Но вас с сестрой коснуться может. Чую я, наворотила твоя Зойка дел, а вот как расхлёбывать будет — никому не ведомо. Конечно, может статься, что и мимо буря пронесёт, но готовым надо быть ко всему. Хотя, если судить по всему – это вряд ли. Так что ты ходи да оглядывайся.
Я хмыкнула:
— Ну и что из всего тобой сказанного я должна понять? Может, тогда уж сразу — в тайгу да зарыться поглубже?
Я пыталась сказать это с иронией, а получилось как-то трагично, почти отчаянно.
Прасковья, грустно глядя на меня, ответила:
— А как хочешь, так и понимай. Ты девка умная. А более я сказать тебе ничего не могу. И так уже лишнего наболтала.
Я только головой покачала в досаде. Если это называется «наболтала», то что тогда про меня говорить?
А знахарка вдруг добавила задумчивым голосом:
— А что касаемо тайги, то может статься, и такое время настанет…
Я вытаращилась на неё, не хуже того барана, что смотрел на новые ворота. Она что, серьёзно это про тайгу? Ну, дожили, блин!
Не успела я как следует испугаться, как Прасковья совсем обыденным тоном, каким бабки на завалинке разговаривают, спросила:
— А что Зойка-то тебе рассказала? Чего примчалась? Сколь времени носа не казала, а тут…
Стало понятно, что «привязывать Прасковью к лавке» мне не придётся. Похоже, это она меня «привязала».
Не отвечать на её вопрос, упираться или врать смысла я не видела. Я знала, что при всей её скрытности так или иначе, но за помощью, случись чего, бежать мне больше не к кому. То, что она не говорит всего, что знает, — это одно. Но главным-то было то, что она ЗНАЕТ. Следовательно, сможет помочь в трудную минуту.
Поэтому я рассказала всё, как было: и про загадочных и непонятных «они», и про Славку, и про записи прадеда, за которыми сестрица явилась.
Прасковья слушала молча. А я, не знаю почему, вдруг в конце ляпнула:
— Мне кажется, что Зойка что-то недоговаривает.
Помедлила и закончила, не сдержав горечи:
— …А может, даже и врёт.
Старая знахарка покачала головой, поджав по-старушечьи губы:
— Ты погоди… Не торопись с выводами то. И на сестру напраслину не наводи. Зойка старшая тебе. Не скажу, что вместо матери, но отвечает за тебя, как сестре и положено. И если чего не договаривает, то это не из корысти. Уберечь тебя, видать, от чего-то хочет. — И добавила с уверенностью: — Мне ли того не знать. Вы ж на моих глазах обе росли.
Честно говоря, после этих её слов мне как-то даже дышать стало чуть легче. Я только сейчас поняла, каким тяжёлым грузом лежали у меня на душе Зойкины недомолвки.
После того как затих звук голоса Прасковьи, в доме повисла давящая тишина. Мы сидели молча друг напротив друга, каждая занятая своими мыслями. Не знаю, о чём думала моя хозяйка, а я пыталась утолочь в своей голове бунтующие мысли.
И вдруг на улице тихо заржала Карька, будто её что-то встревожило. Не зверь — человек. И это словно сдёрнуло с нас какой-то морок неподвижности. Я вскинулась, глядя напряжённо в окно. Откуда бы здесь взяться человеку, да ещё в такую пору?!
А Прасковья, будто не замечая моей встревоженности, молча поднялась со своего места и стала неторопливо убирать со стола. Только её напряжённая спина да резкие движения выдавали её озабоченность.
Стало понятно: «приём» окончен. Причём окончен ничем. Если я по приезде сюда знала очень мало, то сейчас мне казалось, что я стала знать ещё меньше. По крайней мере, вопросов и загадок прибавилось.
Я поднялась из-за стола и стала обуваться у порога. Лошадь на улице больше не ржала, а только громко фыркала, точно подгоняя меня.
Прасковья молча наблюдала за мной, а потом торопливо прошла за печку и через мгновение показалась оттуда с небольшим узелком. Протянула мне со словами:
— На-ка вот, возьми. Корень лопуха. Ты ведь за этим приезжала? — И скупо улыбнулась, точно прочитала мои мысли.
Я, точно во сне, взяла узелок из рук хозяйки. И уже собираясь выйти, замерла на самом пороге и, обернувшись, как-то беспомощно спросила:
— И что мне теперь делать?
Старая знахарка посмотрела на меня без тени насмешки и проговорила, будто в раздумье:
— А ты спроси у Зойки, что ей сказала Евдокия перед смертью. Может, чего и прояснится. — И добавила, глядя на меня странным, изучающим взглядом: — От её ответа будет многое зависеть.
Я внимательно глянула на неё, словно собиралась прочитать в её глазах ответы на свои вопросы. Но взгляд синих глаз был спокойным и каким-то уставшим.
Тяжело вздохнув, я спросила:
— Думаешь, бабуля ей успела рассказать что-то такое про прадеда, что может быть важным?
Прасковья почти равнодушно пожала плечами:
— Я сего знать не могу. Но помни, что Евсею всегда сподручнее было держать в руках кузнечный молот, чем перо.
Мне ещё хотелось спросить её, что же именно будет от Зойкиного ответа зависеть, но язык внезапно сделался будто деревянным, и я только и сумела, что молча кивнуть головой, прощаясь.
Старая знахарка, чуть склонив голову набок, устало проговорила:
— Ступай, дитятко…
На мгновение мне показалось, что она хочет ещё что-то добавить. Я замерла в ожидании уже в проёме открытой двери, и тут опять коротко заржала Карька. Теперь в этом звуке уже было слышно почти требование.
Я в последний раз глянула на Прасковью. Она встретила мой взгляд спокойно и как-то отстранённо, как будто уже была не здесь, а где-то далеко, в неведомых для меня далях.
Выйдя на крыльцо, я с облегчением выдохнула, только сейчас поняв, что внутри дома по неведомой мне самой причине всё это время сдерживала дыхание.
Карька танцевала на привязи, взволнованно фыркая. Я настороженно огляделась по сторонам, не вовремя вспомнив, что забыла взять с собой карабин. Не то чтобы я боялась диких зверей, но в лесу иногда встречались существа и пострашнее зверей. В наших краях в последние годы ничего такого, вроде бы, не наблюдалось. Но всё меняется.
К тому же я помнила слова знахарки насчёт «ходи да оглядывайся». Насколько я её знала, просто так она ничего не говорила.
Я подошла к лошади и успокаивающе погладила её по морде: