Ирина Енц – Пойди туда - не знаю куда... Первая книга из цикла "Рыкари" (страница 13)

Она смотрела на меня, чуть наклонив голову набок. В синих глазах — затаённая усмешка.

Чуть смутившись от неожиданности её появления, я остановилась на всём ходу и пробормотала скороговоркой:

— Будь здрава, бабушка Прасковья…

У меня даже возникло желание поклониться в пояс при этом. Но делать я этого не стала. Просто стояла, переминаясь с ноги на ногу. А внутри зрело желание оставить корзинку на крыльце да бежать отсюда подальше. Ни робкой, ни пугливой меня назвать было нельзя. А тут…

Прасковья тихим грудным, глубоким голосом ответила:

— И тебе здравствовать, дитятко. Проходи… — и сделала скупой приглашающий жест.

Не дожидаясь, пока я отлипну от места, развернулась и вошла в дом. Я покорно потрусила за ней, пытаясь избавиться от накатившего волнения.

Внутри избы всё тоже было чисто и аккуратно. Печь делила большую комнату на две части. Одну часть отделяла от общей комнаты цветастая занавеска из той же ткани, что и фартук на Прасковье. Вторая часть служила кухней, гостиной и прихожей одновременно, как и в большинстве деревенских домов.

Никакой особой мебели здесь не было. По стенам стояли сундуки, накрытые цветастыми домоткаными половичками, а над ними было подвешено множество полок, на которых стояли различные горшочки и склянки с какими-то настоями. Ещё две лавки рядом с деревянным, выскобленным до янтарного цвета столом — вот и вся обстановка дома.

Пахло травами, берёзовым дымком и ещё каким-то терпким запахом варева. В чугунке, стоявшем на печи, что-то тихонько булькало.

Я была не впервые в этом доме, но в этот раз глаза замечали, будто что-то неуловимо сдвинулось в этом пространстве. Не снаружи, внутри. Как будто что-то было так, да не так. Слишком чисто, слишком тихо, слишком спокойно. Казалось, даже воздух был каким-то другим, более густым, словно перед грозой. Потоптавшись возле порога, я поставила корзинку с пирогами и неуклюже проговорила:

— Вот… Пирожков с клубникой напекла.

Прасковья усмехнулась уголком губ и проговорила:

— Значит, чай сейчас будем пить… Чего в дверях стоишь? Проходи, присаживайся. Гость в дом — Бог в дом. — И принялась несуетливо накрывать стол к чаю.

Несколько мгновений я не могла оторвать взгляд от хозяйки. Прасковья двигалась по дому, будто исполняла какой-то диковинный танец. Все её движения были плавными, гармоничными и в то же самое время очень точно выверенными.

Пока я у порога стягивала с ног грязные ботинки, хозяйка успела поставить на стол мисочку с мёдом, корзинку со свежими ломтями серого хлеба и небольшой металлический чайник, больше похожий на заварочный.

Я скромной мышкой уселась на лавку и, преодолевая какую-то невесть откуда взявшуюся робость, выдавила из себя:

— Венька сказал вчера, что ты просила зайти… Ну вот… — И поспешно, будто оправдываясь, добавила: — Вчера не смогла. Дел было много…

Прасковья с молчаливой улыбкой разлила отвар по чашкам, села напротив меня, пододвинув к себе корзинку с пирогами. Откусила кусочек, неторопливо прожевала и покачала головой:

— Вкусные… Евдокия хорошо тебя обучила. Со всей деревни только у неё такие и выходили пироги. Будто слеплены из облаков, да летом начинённые.

Похвала была приятной, но на меня словно столбняк напал. Я молча ждала, обхватив обеими ладонями свою чашку с чаем или отваром, согревая озябшие руки.

Знахарка откусила ещё кусочек, сделала глоток из своей кружки и вдруг, остро глянув мне прямо в глаза, тихо, отрывисто произнесла:

— Зойка явилась?

Скорее не вопрос, а утверждение. Это её «явилась» прозвучало почти как обвинение.

Я кивнула головой, эхом ответив:

— Явилась…

Прасковья усмехнулась:

— Не вижу в тебе радости от приезда сестры…

Я нахмурилась. Нет, я всё понимаю — старших надо уважать и всё такое, но лезть ко мне в душу я повода не давала. Даже наша бабуля себе подобных высказываний не позволяла, уважая нашу свободу мыслей и чувств.

Старая знахарка, заметив мои нахмуренные брови, опять усмехнулась:

— Чего насупилась? Не ради пустого любопытства спрашиваю.

Я кивнула, словно соглашаясь с ней. А потом (у меня это как-то само собой получилось) вдруг выпалила:

— А ты знаешь, кем был наш прадед Евсей?

Прасковья удивлённо вскинула брови. Повторила, будто желая убедиться, что правильно расслышала:

— Кем был ваш прадед?

Я снова кивнула. Она задумалась на несколько секунд, изображая удивление, а потом проговорила с нарочитым недоумением:

— Да кем он был? Как и все здесь. Лён выращивал, лес сплавлял. Кузнечным делом баловался. Хозяйство у Евсея крепкое было… — И, чуть прищурившись, спросила, глядя на меня испытывающим взглядом: — Али ты чего другого от меня услышать ждала?

Я мысленно хмыкнула. Непроста была бабка Прасковья, ох, непроста!

Не нужно было обладать уж очень острым умом, чтобы понять — старая знахарка меня испытывает. Ещё наша бабуля говаривала, что терпение — высшая добродетель женщины. Не могла сказать, что я уж особо была «добродетельной», но кое-какой запасец терпения у меня всё же имелся.

Попытавшись изобразить некоторое равнодушие, я пожала плечами:

— Да ничего я не ждала. Просто подумала, что ты должна была знать моего прадеда. Вот и спросила… — И закончила с весьма глубокомысленным видом: — Нужно знать свои корни.

Прасковья закивала головой. Казалось, она приняла правила и стала мне подыгрывать. Проговорила наставительно:

— Правильно, дитятко… Корни свои знать надобно. А то нонешняя-то молодёжь словно Иваны, не помнящие родства, живёт.

Она досадливо покачала головой. При этом в её глазах вовсю резвились весёлые чертенята.

Я решила, что теперь пришла моя пора перейти в лёгкое наступление. Покрутила чашку с остывшим отваром в руках и, не глядя на хозяйку, спросила:

— Так зачем ты меня звала-то? Неужто просто чайку попить? — И, резко подняв взгляд, глянула прямо в синие глаза знахарки.

Прасковья дёрнула краешком губ, что означало скрытую усмешку, и протянула немного нараспев:

— Не только…

После небольшой паузы, в течение которой я успела сосчитать медленно до десяти, она спросила:

— Тебе Евдокия что-нибудь оставляла перед своей смертью?

Я слегка оторопела. Вот это вопрос так вопрос! Всем вопросам вопрос! Такого я даже при всей своей небогатой фантазии от неё не ожидала. Несколько секунд я с глупым видом хлопала на неё ресницами. А потом недоумённо проблеяла:

— Что ты имеешь в виду под «оставляла»? Она нам с Зойкой дом оставила…

Прасковья фыркнула:

— Я не вещи имею в виду! Наставления. Она говорила тебе что-нибудь такое, чего ты до этого не знала?

Я даже головой потрясла. Они что, все сговорились, что ли?! Какие такие «наставления», о которых я не знала? Тьфу ты! Я совсем запуталась!

Прасковья терпеливо ждала, пока мысли в моей голове встанут в нужном порядке. Взгляд её глубоких синих глаз был серьёзен и внимателен.

Я тяжело вздохнула. Ответила осторожно:

— Если ты имеешь в виду что-нибудь эдакое, таинственное, то нет, не говорила. — Я смущённо замолчала, задумчиво поковыряла пальцем сучок на столе и продолжила немного виновато: — Когда бабушка умирала, меня рядом не было. Я бегала за колодезной водой — она попросила.

У меня слегка перехватило горло. Я чуть кашлянула, поспешно глотнула из чашки остатки чая и закончила тихо:

— Меня не было с ней всего несколько минут. А когда я прибежала обратно, она уже умерла. А Зойка рыдала, стоя на коленях возле кровати.

Я старательно отвела глаза и стала смотреть в окно. На калиновый куст прилетела птичка и стала увлечённо клевать красные ягоды. Хорошо быть птичкой. Я горько усмехнулась своей дурацкой мысли.

Вспоминать о бабушкиной смерти было для меня мучительно.

Прасковья как-то по-старушечьи покивала головой, скорбно поджав губы, а потом пробормотала себе под нос:

— А-а-а… Значит, рядом с Евдокией в тот момент была Зойка…

Она проговорила это так многозначительно, что меня зацепило. Остро глянув на знахарку, я слегка вскинулась: