Ирина Енц – Пойди туда - не знаю куда... Первая книга из цикла "Рыкари" (страница 12)
Я мысленно выдохнула с облегчением. Особо врать мне и не пришлось, и я очень надеялась, что сестра не обратила внимания на некоторое напряжение в моих жестах.
Зойка кивнула и как-то странно посмотрела на меня. Тихо спросила:
— А ты могла бы сегодня на работу не ездить? Я думала, мы вместе в подклети записи прадеда поищем…
Я скорчила виновато-просительную физиономию и помотала головой:
— Прости… Новая деляна. Сама понимаешь. За мужиками нужен глаз да глаз. — И закончила как можно оптимистичнее: — А завтра с самого утра я в полном твоём распоряжении.
И, чтобы не продлевать эти объяснения, быстренько обулась, схватила с вешалки бушлат, подхватила корзинку и выскочила в сени. Там уже на ходу натянула куртку, путаясь в рукавах, и кубарем, словно за мной гнались черти, скатилась с крыльца.
Аргус, вышедший из своей будки встречать меня, нерешительно мотнул хвостом и тихонько с недоумением гавкнул. Я скороговоркой протараторила:
— Собака, тебя Зойка покормит… — и сама досадливо поморщилась.
Даже мой пёс понял, что веду я себя, мягко говоря, необычно. Уже около самой машины я оглянулась на дом. В окошке маячила бледная Зойкина физиономия. Я с вымученной фальшиво-радостной улыбкой махнула ей рукой.
Хлопнула дверцей уазика, завела двигатель и так нажала на газ, что моя бедная машинка чуть на дыбы не встала, словно ретивый конь, которого пришпорил неумелый ездок.
До конторы я домчала в один момент. Остановилась возле гаража и только тут сообразила, что до Прасковьиного дома на машине не доехать. Там было только два варианта: или пешком, или верхом на лошади. Второй вариант мне нравился больше.
Я развернулась и уже спокойнее поехала в конюшню.
Сегодня была суббота, и все лошади были в стойле. Сторож, он же по совместительству конюх и завхоз, встретил меня у самых ворот. Это был крупный мужчина с густой седеющей шевелюрой и окладистой чёрной бородой, в которой не было ни одного седого волоска. Он прихрамывал на одну ногу, а на правой руке не было двух пальцев. Звали его соответственно внешности — Ставр Фёдорович.
Свои увечья он получил во время валки леса, спасая неопытного мальчишку-сучкоруба. После больницы сильно запил, сделался угрюмым и нелюдимым. Вытащил его из запоя старый лесничий, работавший здесь до меня. Убедил пойти лесником, а заодно и конюхом. После этого Ставр Фёдорович, можно сказать, ожил. Но характер оставался таким же суровым, как и прежде.
Был он неразговорчив, компаний не любил, с мужиками в гараже не балагурил. Но животные его любили. Не было в деревне собаки, которая бы на него залаяла просто так. Лошади слушались его хрипловатого голоса и, словно заворожённые, шли туда, куда было нужно, стоило только ему сказать.
Деревенские бабы за его спиной шушукались, что, мол, он знается с волками и те, как ручные собачонки, ластятся к нему, если повстречаются с ним в лесу. Но я думала, что они, как обычно, преувеличивают. Скорее всего — от зависти, потому что ни на одну деревенскую кумушку он ни разу не посмотрел.
Говорили, что его жена и маленький сын утонули в паводок в реке, которая протекала недалеко от деревни. С тех пор он не женился. Жил он один на самом краю деревни в небольшом домике, построенном ещё его дедом. Большую часть времени проводил или в лесу, или на конюшне, ухаживая за лошадьми.
Ставр Фёдорович с лёгким прищуром смотрел, как я выхожу из машины и иду к нему. На моё бодрое: «Здравствуй, Ставр Фёдорыч!» — он молча кивнул и спросил деловито:
— Карьку оседлать?
Я так же молча кивнула, уже не удивляясь его способности безо всяких слов понимать, что у человека на уме. В конце концов, чем я хуже лошади? Их желания он же «считывает» только по одному их взгляду.
Через некоторое время, подведя ко мне смирную каурую кобылку с незамысловатым именем «Карька», спросил равнодушно:
— Надолго?
В его голосе не было ни любопытства, ни волнения. Но за показным безразличием в его тёмно-серых, чуть прищуренных глазах таилась глубоко запрятанная тревога. Это настораживало и одновременно раздражало. Казалось, что все вокруг знали что-то такое, чего мне не говорили.
Не потому, что мне этого знать было не положено, а словно бы оберегая меня от чего-то. И это, честно говоря, бесило меня ещё больше. Вчера Зинаида с Венькой, сегодня Ставр… Сюда ещё прибавить Зойку со своим непонятным враньём — и картина получалась впечатляющей. Они что, все сговорились, что ли?!
Я сдержанно ответила:
— До вечера… — и протянула ему несколько пирожков, взятых из корзинки.
Бабке Прасковье там ещё много осталось, а Ставру вряд ли кто пироги печёт. Мои пирожки утонули в его огромной, как у медведя, беспалой ладони, а в глубине тёмно-серых глаз что-то дрогнуло.
Губы чуть раздвинулись — то ли в усмешке, то ли в улыбке, — и он пробасил совершенно серьёзно:
— Благодарствую за гостинец, Матвевна…
Меня так и тянуло съехидничать, мол, кушайте, не обляпайтесь, но я сдержалась. Такие люди, как Ставр, ничего и никогда зря не делают и не говорят. Может, мне и вправду не нужно знать чего-то?
Я тронула бока лошади, сразу направляя её к лесу. Через деревню вышло бы прямее, да и быстрее, но мне не хотелось афишировать свою поездку в лес. Почему? Да фиг его знает! Не хотелось — и всё!
Лес встретил меня влажной тишиной, запахом прелых листьев, тихим шёпотом ветра в сосновых кронах. Ночной ветер немного разогнал облака, и солнце, просачиваясь жемчужным светом сквозь их прорехи, скупо делилось своим уходящим теплом с засыпающим предзимним лесом. Карька шла неторопливо, аккуратно, словно канатоходец, выбирая место для следующего шага.
Я не обращала внимания на окружающую меня красоту. Мысли у меня были невесёлые. Точнее, их вообще не было. Потому что назвать этим словом то, что сейчас творилось у меня в голове, было нельзя. Но сквозь этот хаос настойчиво пробивался один вопрос: что скрывает Зойка? А главное — почему?
Ведь между нами никогда не было никаких тайн или секретов! А сейчас… Казалось, то, что она скрывает, тяготит её, а ещё — пугает. Она боится. Чего? Ответ был, вроде бы, очевидным: какие-то гады забрали её мужа Славку в заложники. Но нет… Я же видела. Её пугает не это.
Мне даже показалось, что она была уверена: ему не причинят вреда. Не знаю, с чего я так решила. Можно назвать это «чутьём», «интуицией», да чем угодно! Но чувство было именно таким.
Я попыталась сформулировать собственные ощущения. Получилось что-то в высшей степени несуразное. Я бы себя так вела, если бы долгое время от кого-то скрывала какую-нибудь тайну, причём не свою. И вот этот «кто-то» узнал эту тайну, и ему это очень не понравилось. И он потребовал вернуть то, что я так долго от него скрывала, а в отместку умыкнул то, что было мне дорого.
И теперь я боюсь рассказать, что долгое время таилась от близких, потому что… На этом моя фантазия иссякла.
Я сердито тряхнула головой, злясь на себя за подобные глупые мысли. Кобылка подо мной тут же среагировала громким фырканьем. Тяжело вздохнув, я проговорила, обращаясь то ли к лошади, то ли к себе самой:
— Но ведь должна же быть причина, почему она себя так по-дурацки ведёт!
По понятным причинам Карька мне не ответила, а только пошла чуть резвее. Вообще, мне нужно было выбросить все эти глупости из головы, иначе точно кончу плохо где-нибудь в комнате с мягкими стенами.
Глава 6
Изба Прасковьи стояла на берегу небольшого озерка с берегами, заросшими густыми камышами. Питало озеро несколько ручьёв, за счёт чего оно всегда оставалось полноводным. Но названия у него не было. То ли в связи с его незначительными размерами, то ли по причине утраченной памяти. Старое название забыли, а нового не придумали — примерно так.
Несмотря на древность дома знахарки, старым или обветшалым он не выглядел. Напротив. Сложенный из огромных брёвен, с основательным каменным фундаментом, дом словно вырос на этом месте, уходя своими корнями в самую глубь земли.
Крыша поросла толстым слоем плотного зелёного мха, два небольших окна с узорчатыми наличниками смотрели на озеро. Одно маленькое, почти под самой крышей, глядело на лес.
Вдоль глухой стены шёл большой навес, разделённый на две части. Одна была приспособлена под дровяник, во второй сушились многочисленные пучки трав, подвешенных на верёвках. Под навесом стояла огромная дубовая чурка и рядом лежали аккуратно связанные пучки коротких верёвок.
Вокруг дома был образцовый порядок. Ни тебе щепок, оставленных после колки дров, ни остатков стеблей после обрезки травы. Дверь с небольшим навесом и невысоким крыльцом смотрела, как и положено, на восток. Возле крыльца рос калиновый куст с остатками рубиновых гроздьев.
Я остановила лошадь возле небольшой коновязи, притулившейся сбоку от дома. Спрыгнула с Карьки, привязала её и, подхватив корзинку с пирожками, направилась к крыльцу.
Но не успела я подняться по ступеням, как дверь распахнулась, и на пороге возникла хозяйка — бабка Прасковья.
Как всегда, статная, с прямой спиной и гордо поднятой головой. Толстая седая коса была несколько раз закручена вокруг головы наподобие княжеского венца. Обычный шерстяной чёрный платок с маленькими красными розочками по краям был завязан на затылке.
Длинное до пят платье из тёмно-серой бязи было перевязано чистым цветастым фартуком с большими карманами, на ногах — мягкие домашние кожаные полусапожки с овчинной опушкой.