Ирина Денисова – Небо над пропастью (страница 9)

Вечером, лёжа в постели, она впервые позволила себе подумать о том, о чём раньше думать запрещала. Все эти сны, предчувствия, странные совпадения — они множились год от года, и отрицать их становилось всё труднее. Она не была такой, как все. И теперь, когда другие это заметили, она сама уже не могла закрывать на это глаза.

Но что ей было делать с этим знанием? Кому рассказать? Бабушка не поймёт. Мама — тем более. Лиза — поднимет на смех. Она была одна. Совершенно одна — со своей странной, пугающей силой, с которой не знала, что делать.

И впервые за долгое время Рита заплакала — не от обиды, а от страшного, ледяного одиночества, которое вдруг разверзлось перед ней, как глубокая, бездонная яма.

С тех пор Рите ещё несколько раз снились сны о других людях — не такие яркие, не такие страшные, но почти всегда сбывавшиеся. Она никому о них не рассказывала. Просто знала: в ней живёт что-то, чего она сама не понимает.

Но такого Рита не могла бы предвидеть, даже если бы прислушивалась к каждому шороху своей души и безоговорочно верила всем своим вещим снам.

Она уже училась в восьмом классе, становилась умнее и понятливее. Глядя на усталое лицо матери, отмечая с горечью то, как бабушка машинально гладит ее по голове после очередной ссоры, она сделала для себя горький, почти взрослый вывод: зря она так люто ненавидела бабушку за вечные ссоры с мамой. Взрослые — они как старая мебель, рассохшаяся и скрипучая, их не переделаешь. Приходится мириться с их трещинами и изъянами, просто стараясь не пораниться об острые углы.

В один самый не прекрасный, тусклый и дождливый вечер мама пришла с работы. От нее пахло не духами, а железнодорожной гарью и каким-то чужим, неуловимым ветром перемен. Не переодеваясь, она плотно прикрыла дверь в комнату Риты и вызвала бабушку на кухню.

— Мама, мне нужно с тобой поговорить, — голос ее прозвучал глухо и непривычно серьезно, без привычных командных ноток.

Бабушка с подозрением покосилась на дочь, ее пальцы, державшие папиросу, едва заметно дрогнули.

Рита тут же напряглась, как струна, и спросила:

— А можно, я тоже с вами?

— Нет, дочка, с тобой мы позже поговорим, — на удивление ласково, как-то по-чужому мягко ответила мама, и от этой непривычной ласки у Риты похолодело в животе.

Мама с бабушкой ушли на кухню и долго шептались за закрытой дверью. Шепот этот был страшнее крика — он сочился сквозь щели, как липкий туман. Видимо, новость оказалась сногсшибательной, потому что потом мама долго сидела на кухне одна, глядя в одну точку остекленевшими глазами, а под утро, когда серый рассвет уже просачивался сквозь застиранные занавески, бабушка все еще ворочалась в своей постели, и ее кровать жалобно скрипела в унисон с ее вздохами.

Только на следующий день вечером Риту посвятили в тайну. Мама поставила перед ней тарелку с яичницей — два растерзанных желтка смотрели на нее, как испуганные глаза, — и начала издалека:

— Дочка, ты у меня уже большая. Вон какая невеста выросла, совсем ты у меня взрослая стала.

Рита насторожилась и даже жевать перестала. Такое необычайно ласковое, медовое вступление, по ее горькому опыту, обычно предвещало бурю.

— Дочка, я выхожу замуж, — опустив голову и разглядывая трещину в столешнице, словно впервые ее увидев, сказала мама.

— Так это же здорово! — с облегчением выдохнула Рита, и сердце ее забилось радостно и часто. — Что тебе, все время одной жить? Ты у нас молодая и красивая, мамочка, конечно, ты должна устраивать свою жизнь. Я буду только рада!

— Да, ты права, конечно. — Мама замялась, подбирая слова, и голос ее стал глухим. — Но мы с мужем уезжаем.

До Риты не сразу дошел смысл этих слов. Они словно застыли в воздухе, тяжелые и неподъемные. — То есть как это?.. — прошептала она, чувствуя, как горячая яичница застревает в горле. — С мужем? Уезжаете? Куда? А как же я? А кто он? Почему мы никогда не встречались?

— Доченька, я обязательно вас познакомлю. Но... — мама закусила губу, — к сожалению, всё уже решено, и ты пока останешься с бабушкой.

— То есть как это, я останусь с бабушкой? — Рита не узнала свой голос, тонкий и жалобный. — Я не понимаю, мама. Объясни мне, почему я должна оставаться с бабушкой?

Она обессиленно опустилась на кухонный табурет. Мир покачнулся и поплыл. Смысл маминых слов до нее по-прежнему не доходил.

— Так сложились обстоятельства, доченька. Когда вырастешь — поймешь, — ласковый тон матери теперь казался предательством.

«Ничего я не пойму! — сжав зубы, подумала Рита, и внутри у нее всё заледенело. — Никогда!»

Через две недели мама пришла с полными пакетами, и объявила праздничный ужин. От пакетов пахло чем-то дорогим и непривычным — сырокопченой колбасой и заморскими апельсинами.

— В честь чего это? — поинтересовалась бабушка.

— Я познакомлю вас со своим мужчиной, — сказала мама, стараясь выглядеть торжественно. — Нужно же вам познакомиться!

— Конечно, нужно, неизвестно, кому больше нужно, — пробурчала бабушка, скептически поджимая сухие губы.

Избранник мамы вошел в их тесную прихожую, заполнив ее собой и запахом дорогого одеколона. Он вручил бабушке огромный, шуршащий целлофаном букет прохладных бордовых гладиолусов и приветливо, словно старой знакомой, кивнул Рите.

— Меня зовут Виктор, ударение на втором слоге, — представился он, и его голос, рокочущий и бархатистый, прозвучал чужим и враждебным на этой старой кухне в коммунальной квартире.

Потом он подошел к Рите и, взяв ее за подбородок, ласково заглянул ей в глаза. От его пальцев пахло табаком и чем-то металлическим.

— Какая же ты красавица, Рита! Мама много рассказывала о тебе, вы так сильно похожи.

Он показался ей настоящим красавцем из заграничного фильма, даже говорил с сильным, иностранным акцентом, который выдавал в нем чужака. Сразу стало понятно, что он не из их города, и даже не из их родной страны. Немудрено, что мама потеряла голову от такого мужчины, забыв обо всем на свете, даже о родной дочери.

Оказалось, иностранная делегация посетила их предприятие, мама проводила конференцию, и Виктор, глава делегации, влюбился в нее без памяти. Бывает же такое в жизни — не в книжке, а на самом деле! Хотя чему удивляться — мама у нее красавица, в такую невозможно не влюбиться. Неудивительно, что кавалер совсем потерял голову и решил немедленно увезти найденное сокровище в свою неизвестную страну, чтобы здесь его никто не украл.

Они собирали маму в дальнюю дорогу. Бабушка, как всегда, брюзжала себе под нос, перебирая стопки белья, а Рита молча, украдкой, глотала соленые слезы, стараясь, чтобы они не капали на мамины вещи.

В окно она увидела, как к подъезду мягко, по-кошачьи, подъехала черная, блестящая «Волга» с хромированными усами радиатора. Старухи на скамейке разом смолкли и вытянули шеи. Из машины вышел Виктор и незнакомый шофер в фуражке, который быстро и безразлично схватил мамины чемоданы и поставил их в багажник.

— Прости, Рита, — сказал Виктор, и его голос прозвучал как приговор. Он крадет у них маму, а сам просит прощения только у нее одной.

«А бабушка что, пустое место? — с внезапной злостью подумала она. — Извиняйся тогда и перед ней».

— Не волнуйся так, Рита. Мы обязательно заберем тебя к себе, — пообещал он, поправляя манжет дорогой рубашки. — Нам с твоей мамой нужно только немного освоиться в чужой для нее стране, понять, как мы будем жить.

Мама обняла Риту напоследок. Объятие было крепким, даже слишком, отчаянным, и от мамы пахло горькими духами и новой, не их жизнью. А потом она села в машину, и дверца захлопнулась с глухим, финальным стуком.

«Не зря мне вещие сны снились, — подумала Рита, глядя, как «Волга» растворяется в серой мороси. — Так и знала, что что-то ужасное произойдет».

Она пыталась спрятать свои мокрые глаза от бабушки, уткнувшись лицом в пыльную занавеску, но ей это плохо удавалось.

Они остались вдвоем — Рита и бабушка. Рита тяжело переживала разлуку, ей не хотелось больше ходить в ненавистную, гудящую как улей, школу. Бабушка же стала больше курить, и ее папиросы теперь постоянно тлели в пепельнице, наполняя комнату горьким, сизым дымом, и больше молчать. Молчание это было тяжелым и вязким. Теперь она часто повторяла, глядя на фотографию дочери: «Предала она нас. Погналась за богатством и иностранным мужем».

Мама часто писала письма на тонкой, почти прозрачной бумаге, переживала, как Рита учится.

«Учись, дочка, а то будешь всю жизнь возле станков бегать, как я когда-то», — эта фраза, как заклинание, повторялась почти в каждом письме.

После школы Рита бегом, грохоча по ступеням, неслась к почтовому ящику, чтобы первой схватить голубоватый конверт и вдохнуть его запах — запах клея, чужой бумаги и едва уловимый, почти исчезнувший аромат маминых духов. Ей часто казалось, что с тех пор, как мама уехала, она сама онемела душой и совершенно утратила способность чувствовать. Ей ничего не дорого, она никого не любит. Ее сердце, словно залитое воском, остановилось и замолчало навеки.

На оскорбления в школе она старалась мстить без всякой жалости, с холодной, расчетливой жестокостью.

Недавно Сережка Шанкин при всех обозвал ее, и Рита на перемене молча пошла в раздевалку и аккуратно, с какой-то мстительной тщательностью, срезала все до единой пуговицы с его новой куртки. Пусть теперь ищет, кто это сделал, и бегает по морозу нараспашку.