Ирина Денисова – Небо над пропастью (страница 8)

— Рита, ну помоги, а? — тянула она жалобно, и голос её звенел, как хрустальный колокольчик. Она клала свою холёную ладонь с перламутровыми ноготками на руку Риты. — Ну почему я такая глупая? Почему я ничего не понимаю?

И Рита в сто первый раз, с терпением, которое могло бы тронуть камень, объясняла задачу. Она грызла кончик карандаша, чертила стрелочки, рисовала овалы молекул, тихо и внятно диктовала правила правописания. Она решала за Лизу все контрольные, и это стало их общей тайной. Рита быстро научилась подделывать её летящий, капризный почерк — каллиграфический бред, где буквы «т» и «ш» путались в немыслимом танце. Учителя всё знали. Они не могли не знать, видя, как в тетради у главной красавицы школы на контрольной по алгебре внезапно просыпается железная логика, но на следующий день у доски она не может и слова сказать. Но они закрывали глаза на это мелкое преступление. Это пустяк. Несущественная мелочь в великой иерархии, где дочь завуча не может получить «неуд».

Зато когда Лиза входила в двери школы, мир вокруг замирал. Словно по мановению волшебной палочки, все рты открывались, а лица поворачивались в ее сторону. Она несла себя, как драгоценную вазу эпохи Мин. Школьная форма считалась обязательной, но для Лизы законы моды были выше писаных людьми уставов. Она превращала унылое коричневое платье в произведение искусства, подгоняя его по фигуре так, что оно сидело как вторая кожа, или украшая таким воротником, от которого у учительницы домоводства случался нервный тик.

Сегодня она могла прийти на высоких каблуках, цокающих по школьному паркету как холостые выстрелы, и тогда каждый ее шаг отдавался дрожью в душах старшеклассников. Завтра — в сверкающей куртке-ветровке, на спине которой извивался огнедышащий дракон, сжимающий в когтях едва прикрытую девицу с разметавшимися рыжими волосами. Послезавтра — с причёской, которая стоила её матери половину зарплаты какой-нибудь уборщицы: на висках выстрижены причудливые зигзаги, а затылок украшен сложным переплетением косичек, напоминающих то ли корону, то ли гнездо диковинной птицы. Ее волосы, густые и темные, то струились шелком по плечам, то были забраны в высокий хвост, перехваченный золочёным шнуром.

Учителя смотрели на это безобразие и молча хватали ртами воздух, словно выброшенные на берег рыбы. Классная руководительница, доведённая до белого каления, однажды попыталась сделать Лизе замечание на линейке:

— Воронцова, ты похожа на рекламную тумбу, а не на советскую школьницу!

Лиза, не моргнув глазом, улыбнулась голливудской улыбкой и сказала четко и громко:

— Чувство прекрасного, к сожалению, не всем даётся природой.

Завуч Ирина Евгеньевна, присутствовавшая при этом, демонстративно отвернулась к окну, делая вид, что изучает полет осенней вороны. Все сходило Лизе с рук. Любая шалость, любой вызов, любая дерзость оборачивались для нее триумфом, а Рита в такие моменты чувствовала себя серой тенью, синим чулком, который нужен лишь для того, чтобы эта яркая бабочка не свалилась в лужу собственного невежества.

Кульминацией этого странного союза, его самым ярким и самым позорным воплощением, стал школьный спектакль в седьмом классе. Ставили «Снежную королеву» — выбор пал на эту сказку стараниями Ирины Евгеньевны, которая посчитала, что роль холодной и величественной королевы идеально подходит её дочери. И она не ошиблась.

Когда Лиза появилась на сцене в сверкающем белом платье, расшитом стеклярусом так, что он колол глаза, в зале воцарилась абсолютная тишина. Она двигалась медленно, чеканя шаг, и её красивое лицо застыло маской высокомерного спокойствия. Это был не талант перевоплощения, а сама суть Лизы, выплеснутая на подмостки.

Рита сидела за кулисами, сжимая в потных ладонях смятый листок с текстом роли Маленькой разбойницы — единственной живой и дерзкой роли в этом ледяном царстве. Она ненавидела и боялась сцены, мечтая только о том, чтобы все поскорее закончилось. И тут случилась катастрофа. В середине второго акта, во время ключевого монолога, где Снежная королева должна была произнести длинную, полную метафор речь о вечности и ледяном разуме, Лиза запнулась. Она забыла текст. Совсем.

В зале повисла вязкая, как сироп, пауза. Ирина Евгеньевна на первом ряду нервно сжала программку. Лиза стояла, словно прекрасная ледяная статуя, которую забыли наделить даром речи. Её растерянный взгляд заметался по залу, и в этот момент она была не королевой, а испуганной девчонкой, загнанной в ловушку собственным тщеславием. И тогда Рита, повинуясь безотчетному порыву жалости, шагнула из-за кулисы. Она, Маленькая разбойница, которой по роли здесь быть не полагалось, подошла к королеве, взяла её за ледяную руку и, глядя прямо в пустые глаза одноклассницы, громко, четко, слово в слово прочитала забытый монолог. Она читала его как стихотворение, которое знала наизусть — потому что знала его наизусть. Она учила роль вместе с Лизой, как учила с ней все уроки, решала все задачи, брала на себя все её трудности.

Зал, опомнившись, взорвался овацией. Все решили, что так и было задумано — такой авангардный режиссерский ход. Учительница литературы вытирала платком глаза от умиления. Лишь одна Рита, стоя на сцене под светом софитов, чувствовала, как горит лицо. Это был не успех. Это был диагноз. Она, как суфлер в жалкой будке, озвучила пустую оболочку, и теперь это увидели все. Вернее, могли бы увидеть, если бы захотели. Но зал рукоплескал красоте, а не смыслу.

Только на заднем ряду, в тени, один зритель хлопал не красавице-королеве, а маленькой разбойнице, которая только что подарила ей голос. Андрей знал правду — он всегда сидел достаточно далеко, чтобы видеть то, чего не замечали другие. И его ладони горели от хлопков ещё долго после того, как занавес опустился.

За кулисами Лиза, ещё не снявшая корону, бросилась Рите на шею и расцеловала её.

— Ты моя спасительница! — прошептала она. — Я бы без тебя пропала!

И в этом шёпоте было столько искренней, детской благодарности, что горечь на языке Риты тут же сменилась привычной, удушливой сладостью. Все сомнения Риты отступали именно в такие моменты.

Потому что только наедине, без свидетелей, Лиза позволяла себе быть настоящей — испуганной и глупой девчонкой, которая боится разочаровать свою жесткую и властную мать. Эта сцена стала идеальной метафорой их дружбы: одна всегда на троне, под светом, но немая и пустая, а другая — в тени, но именно её голос наполняет королеву жизнью.

Глава 5. Вещие сны

Рите часто снились вещие сны — не цветные и радостные, а черно-белые, тревожные, словно старая кинохроника. Она жила с постоянным, оставляющим на губах чуть солоноватый привкус, ожиданием неминуемой беды. Свою сверхтонкую, звериную интуицию она распознала рано: слишком уж часто случайные образы из ночных грез — разбитая чашка, крик в пустом коридоре, хлопанье двери — сбывались в реальности.

Был случай, о котором Рита не рассказывала никому — даже бабушке, даже Лизе. В четвёртом классе за соседней партой сидела Таня Ковалёва — тихая, незаметная девочка с вечно растрёпанными косичками. Они не дружили, просто сидели рядом, иногда списывали друг у друга.

Однажды ночью Рите приснился сон. Будто Таня стоит босиком на краю глубокого оврага, а вокруг неё — густой, белёсый туман. И из тумана тянется к ней чья-то рука. Рита проснулась от собственного крика, но, сколько ни вглядывалась в темноту, ничего не увидела.

На следующий день Таня не пришла в школу. Учительница сказала: «Ковалёва заболела». Рита никому ничего не сказала, но внутри у неё всё похолодело. Только через две недели Таня вернулась — бледная, похудевшая. Оказалось, её положили в больницу с тяжёлой ангиной, которая едва не перешла в острую ревматическую лихорадку. Рита подошла к ней на перемене и вдруг, сама не зная зачем, сказала: «Таня, не ходи больше босиком по холодному. Это может плохо закончиться». Таня удивлённо посмотрела на неё, но кивнула.

После того случая с Таней Ковалёвой в классе стали поговаривать разное. Сначала — шёпотом, за спиной, но со временем всё громче и смелее.

— Она ей тогда сказала: «Не ходи босиком», — округлив глаза, рассказывала на перемене вертлявая Ленка Сорокина. — А Танька в больнице чуть не умерла, находилась по ледяному полу. И никому не рассказывала. Откуда Ритка знала?

— Может, она ведьма? — предположил кто-то из мальчишек, и слово это, страшное и притягательное, тут же прилипло к Рите намертво.

Она и раньше была в классе белой вороной. Тихая, начитанная, из бедной семьи — с ней дружила только Лиза, да и то, как шептались за спиной, из жалости. Но теперь к привычному образу «синего чулка» добавилось что-то новое, пугающее. С Риты как будто слетела невидимая шапка-невидимка, и все вдруг разглядели то, чего не видели раньше: её глаза, слишком серьёзные и внимательные; её молчание, которое теперь казалось не застенчивостью, а скрытностью; её привычку смотреть в одну точку, словно она видит там что-то, недоступное другим.

— Связываться с ней не хочу, — громко сказала как-то Ленка, когда Рита проходила мимо. — Вдруг она порчу наведёт?

И никто не засмеялся.

Рита сделала вид, что не услышала. Она давно научилась притворяться глухой и слепой, когда речь шла о насмешках. Но в этот раз всё было иначе. В этот раз её боялись. И страх этот, липкий и сладковатый, она почувствовала кожей.