Ирина Денисова – Небо над пропастью (страница 7)

Посреди зала стояла ель — высокая, под потолок, украшенная не бумажными флажками, а стеклянными шарами, серебристыми сосульками и гирляндой, которая мигала в такт музыке. Под елкой лежали горы подарков в блестящей обертке, перевязанные атласными лентами.

У стены был накрыт стол: бутерброды с красной икрой, салат оливье в хрустальной вазе, копченая колбаса, нарезанная прозрачными кружочками, и целая батарея бутылок лимонада «Буратино» и «Тархун». Ей казалось, что даже воздух здесь другой — пахнет мандаринами, духами и еще чем-то, что Рита не могла определить. Может быть, запахом богатства.

— Девочки, смотрите, какое у Риты платье! — громко объявила Лиза, выводя подругу в центр зала. — Как у Снежной королевы! Правда, красиво?

Гости закивали. Кто-то из мальчиков присвистнул. Но Рите казалось, что все взгляды колючие, оценивающие, и каждый сейчас думает: «А почему она не в полоску? Почему она не знала? Неужели ей никто не сказал?»

Весь вечер Рита просидела на краешке дивана, обитом светлой, чуть скользящей тканью. Она старалась занимать как можно меньше места. Ей казалось, что серебристое платье кричит, привлекает к себе внимание, и она инстинктивно поджимала ноги и теребила бант. Лиза, добрая душа, то и дело подбегала к ней, тащила танцевать, угощала лимонадом, устроила конкурс на лучший наряд и громогласно объявила победительницей Риту. Ей даже вручили приз — шоколадного Деда Мороза в золотой фольге.

Но это было похоже на милостыню. Рите казалось, что даже шоколадный Дед Мороз смотрит на нее с укоризной: «Что ты здесь делаешь, девочка? Ты белая ворона. Твое место не здесь».

Она видела, как Ирина Евгеньевна, проходя мимо с бокалом шампанского, бросила на нее еще один взгляд — скользящий, брезгливый, словно на муху, севшую на край стола.

Когда за окном грохнули первые петарды, а гости бросились на улицу смотреть фейерверк, Рита незаметно встала и подошла к окну в углу гостиной. За стеклом, в темном морозном небе, рассыпались разноцветные искры — красные, зеленые, золотые. Они вспыхивали и гасли, отражаясь в ее серебристом платье. Ей вдруг вспомнилась мама, ее заплаканное лицо, бабушка с вязальным крючком, их тесная комната, пропахшая подгорелым маслом. И ей страшно захотелось домой. Не в этот сверкающий зал, а туда, где всё понятно, где нет этих оценивающих взглядов, где она не белая ворона, а просто Рита.

Она еле дождалась, когда праздник закончился.

Когда гости начали расходиться, а Лиза в прихожей прощалась с каждым, раздавая фанты и конфетти, Рита тихо выскользнула за дверь. Она спускалась по мраморной лестнице, и ее серебристая юбка подметала ступеньки, а пайетки на лифе вспыхивали в такт шагам под светом уличного фонаря.

На улице снова пошел снег — мелкий, сухой, колючий. Рита запрокинула голову и долго стояла, глядя в черное небо, откуда сыпались на землю мириады снежинок. Они падали на ее лицо, на голые руки, на пышную юбку. Она стояла одна в пустом заснеженном дворе, маленькая серебристая фигурка среди белого безмолвия. И никого не было рядом, чтобы сказать ей, красива она или нет, правильное ли на ней платье и кто она такая на самом деле.

После праздника она с ужасом ждала, что Лиза обидится на нее и перестанет с ней дружить. Но после Нового года девочки еще больше сдружились, не расставались ни на уроках, ни на переменах.

А однажды вечером раздался требовательный звонок в дверь. Мама открыла дверь, и оказалось, что это пришла Лизина мама, Ирина Евгеньевна.

Рита подошла к своей двери, чтобы подслушать разговор.

— Я не хочу, чтобы наши дочки дружили, — сказала Ирина Евгеньевна строгим голосом. — А если быть точнее, я категорически против их дружбы.

Мама пыталась сохранять хладнокровие и не вступать в споры, которые, как она хорошо знала, добром не заканчиваются. Но все же не выдержала.

— Не всем суждено родиться с серебряной ложкой во рту, — как можно спокойнее ответила она.

— Вы прекрасно знаете, что дело совсем не в этом.

Лизина мама сморщила нос от брезгливости, осмотрев окружающую обстановку:

— Я промолчу о том, в каких условиях живет ваша девочка. Вы и сами прекрасно знаете, что им не нужно так тесно общаться.

Мама ничего не ответила.

А перед уходом Ирина Евгеньевна сказала:

— Если вы хотите, чтобы у вашей девочки было будущее, вы должны запретить ей дружить с моей дочерью.

— А вы, конечно, считаете, что у нас по-прежнему рабовладельческий строй, и вы здесь хозяева жизни, а мы ваши рабы? — вопросом ответила Ритина мама.

Ирина Евгеньевна ушла, громко хлопнув дверью. Прислонившись к стене, Рита закрыла лицо руками и тихо заплакала.

Глава 4. Синий чулок

После ухода Лизиной мамы в коридоре еще долго висел запах ее духов — сладкий, удушающий, чужой, который, казалось, пропитал даже пыльные половицы и старые обои. Рита забилась в свой угол, села на скрипучий венский стул и прижалась щекой к прохладной столешнице. За окном моросил мелкий, нудный дождь, и капли, срываясь с карниза, монотонно барабанили по жестяному отливу, словно отсчитывая секунды ее невесёлых мыслей.

Она думала о том, почему они так плохо живут. Нет, не так: почему ощущение этой «плохости» вползло в их дом и поселилось здесь прочно, как запах подгорелого масла, который не выветрить никаким сквозняком. Умом Рита понимала: соседи по коммуналке — например, вечно пьяный слесарь дядя Коля или старуха Клавдия с её тремя кошками и вечной кастрюлей пустых щей — живут ещё хуже. Они даже завидуют. Она сама слышала, как Клавдия шипела вслед маме: «Ишь, в ателье ходят, платья к Новому году шьют... Баре!» Но от этого «превосходства» Рите почему-то становилось только гаже, будто ее, чистую и нарядную, обмакнули лицом в чужое грязное бельё.

Ещё непонятнее было то, почему Ирина Евгеньевна так сильно не хочет, чтобы они с Лизой дружили. Да она просто в лице меняется, когда видит девочек вместе. Перед внутренним взором Риты тут же всплыл образ завуча: высокая причёска, похожая на застывшее безе, острый нос и маленькие, всегда презрительно сощуренные глаза. Сейчас эта женщина брызжет ядом, как ядовитая кобра. Рита представляла, как та нашептывает Лизе что-то злое, пытаясь очернить подругу.

Был, впрочем, один случай, о котором Рита никому не рассказывала, но который соседи помнили хорошо. Она училась тогда классе в третьем и возвращалась из школы одна. На лестничной клетке их третьего этажа сидел Вовка — сын вечно пьяного слесаря дяди Коли. Мальчишка горько, беззвучно плакал, размазывая сопли по щекам, и прижимал к себе локоть со свежей ссадиной.

— Папка сегодня жутко злой, — прошептал он, завидя Риту. — Сказал, ремень возьмёт.

Рита знала, что такое пьяный дядя Коля. Знала она и другое: на кухне как раз сидит Клавдия — та самая злыдня с кошками, которую во дворе не любили, но которая была ответственной по этажу и имела странную, сварливую власть над местными мужиками. Клавдия могла накричать на кого угодно, и её боялись даже такие отмороженные, как дядя Коля.

— Знаешь что, — сказала Рита, присев рядом с Вовкой на корточки. — Ты сейчас иди к тёте Клавдии. Скажи, что я просила. Скажи, что тебе уроки сделать помочь надо, а папка твой занят. Посиди у неё, пока он не остынет.

Вовка кивнул и убежал. Рита пошла к себе и тут же забыла об этом разговоре — мало ли, кому она советовала что-то на бегу?

Через неделю она случайно услышала, как Клавдия за чаем рассказывала соседке по коммуналке: «Прихожу, а он, ирод, с ремнём стоит. Я ему: «Ты что ж над дитём измываешься?» А он мне: «Не твоё дело». Но я участковым пригрозила. Живо убрал ремень-то. А Вовка потом и говорит: «Мне Рита сказала к тебе идти». Надоумила девка, шибко умная у Петровны внучка, много видит».

Тогда Рита впервые почувствовала странный холодок в животе. Не гордость, а именно холодок. Она не предсказывала ничего — просто знала, что Вовку бьют, и знала, что Клавдия — единственная, кого слесарь побаивается. Но соседи уже начали поглядывать на неё иначе. С каким-то новым, цепким вниманием, словно прикидывая, что ещё она может заметить.

Сейчас, лёжа щекой на прохладной столешнице и слушая, как моросит дождь, Рита вспоминала тот случай без всякого удовольствия. Она думала о том, как устроен мир взрослых — и школьных завучей в особенности.

Так и Ирина Евгеньевна. Конечно, у неё в школе вся власть. Завуч есть завуч, и учителя подчиняются ей, словно оловянные солдатики в её личной, вылизанной до стеклянного блеска армии. Даже Мария Валерьевна, которая поначалу Рите казалась доброй, теперь при виде Ирины Евгеньевны вытягивалась в струнку и начинала улыбаться слащавой, заискивающей улыбкой.

Но этих двоих, Риту и Лизу, никто не мог разлучить. Их дружба была странной, сотканной из противоречий, как лоскутное одеяло, но оттого не менее прочной. Казалось, сама природа, создавшая одну сверкающей бабочкой, а другую — малозаметной ночной молью, теперь посмеивалась над людскими законами.

Время шло, девочки становились старше, и чем сильнее Лиза расцветала внешне, тем очевиднее становилась её внутренняя пустота. К средним классам выяснилось то, о чём Рита и так догадывалась: Лиза ничегошеньки не понимает. Ни в математике, где логарифмы для неё были нагромождением бессмысленных закорючек, ни в химии, где она путала формулу воды с серной кислотой, ни в физике, которая и вовсе представлялась ей тёмным лесом из непроизносимых терминов. Она даже не старалась что-то понять, глядя на доску пустым, отсутствующим взглядом, пока её тонкий пальчик выводил на полях тетради бесконечные узоры. Родители нанимали Лизе лучших репетиторов — седых профессоров с трясущимися портфелями, ученых тётенек с пучком на затылке, но толку от них было, как от козла молока. Лиза смотрела на них с королевской снисходительностью, зная, что деньги решают всё, и через час-другой притворной муки витиевато выпроваживала их вон.