Ирина Денисова – Небо над пропастью (страница 6)

— Бабушка, может, не надо? — тихо спросила Рита, теребя пуговицу на кофте.

— Надо, Маргарита, надо, — отрезала бабушка, и в ее голосе послышалась странная смесь суровости и нежности. — Пусть хоть раз в году моя внучка будет не хуже людей.

В ближайшую субботу они с мамой отправились в центр города. Утро выдалось морозным, солнечным — такое бывает в декабре, когда небо похоже на выцветший голубой шелк, а снег под ногами не скрипит, а звенит, будто идешь по битому стеклу. Рита шла, крепко держа маму за руку, и вглядывалась в витрины — запотевшие изнутри, украшенные бумажными снежинками и ватными Дедами Морозами с красными носами. Мимо проезжали автобусы, облепленные инеем, прохожие спешили с авоськами, из которых торчали елочные лапы и бутылки «Советского шампанского». В воздухе пахло морозной свежестью, бензином и чьими-то пирожками с капустой, которые продавали на углу у гастронома.

Ателье находилось на втором этаже старого купеческого особняка. Когда они поднялись по скрипучей деревянной лестнице с резными перилами, Рита замерла на пороге. Здесь всё было не так, как дома или в школе. Пахло горячим утюгом, мелком для раскроя и чем-то тонким, душистым — не то духами, не то дорогим мылом. Стены были обиты тканью в мелкий цветочек, под потолком висела хрустальная люстра, а в углу стояли манекены с отбитыми носами, но все равно гордые, словно королевы в изгнании.

Приемщица — крупная женщина с гладко зачесанными волосами и сантиметровой лентой, небрежно висящей на шее, — оглядела Риту с ног до головы. Взгляд у нее был оценивающий, как у хозяйки овощного ларька на рынке.

— На Новый год? — уточнила она, щелкая по столу большими портновскими ножницами. — Есть бархат, вельвет, кримплен. Что хотите?

Мама замялась. Рита видела, как она нервно перебирает в руках те самые купюры из бабушкиной коробочки.

— Что-нибудь нарядное, — тихо проговорила мама, отводя взгляд. — Чтобы моя дочь была красивой.

Приемщица хмыкнула, достала с полки рулон переливающейся ткани — серебристой, с едва заметным голубоватым отливом.

— Органза с лавсаном. Остатки от свадебного заказа. Недорого возьму.

Мама кивнула. Риту поставили на низенькую скамеечку, и приемщица принялась обмерять ее сантиметром — быстро и ловко. Сантиметр холодком скользнул по спине, опоясал талию, лег на плечи. Мама стояла в сторонке, прижав руки к груди, и смотрела на дочь каким-то новым, сосредоточенным и чуть печальным взглядом, будто старалась запомнить этот момент и сохранить его в памяти.

— Готово будет через неделю, — бросила приемщица, записывая что-то в клеенчатую тетрадь.

Через неделю они снова пришли вдвоем — мама и Рита. В пакете, переложенном папиросной бумагой, лежало готовое платье. Дома Рита надела его, и мама ахнула. Она даже всплеснула руками и прижала их к губам, словно боялась спугнуть видение. Платье оказалось длиной чуть ниже колена, с пышной юбкой-солнцем, которая при малейшем движении взлетала вверх, открывая кружевной подъюбник из нежнейшего тюля. Лиф был расшит крошечными серебристыми пайетками, сверкающими под светом старой лампочки. Рукава-фонарики мягко ложились на плечи, а на талии красовался бант из той же сияющей ткани.

Бабушка открыла рот от изумления и восхищенно сказала:

— Королева Марго!

Она велела Рите повернуться вокруг своей оси. Рита повернулась — сначала медленно, потом быстрее, и юбка разлетелась колоколом, а пайетки заплясали в тусклом свете, отбрасывая на обои солнечные зайчики. Мама молча улыбалась. Бабушка, поджав губы, смахивала что-то с ресниц.

— Ну вот, — сказала она сдавленным голосом, — теперь ты у нас настоящая принцесса. Иди, посмотрись в большое зеркало в коридоре.

В коридоре коммуналки висело старое, в облупленной раме, зеркало, возле которого вечно толклась соседка Клавдия со своими кошками. Сейчас оно было свободно. Рита подошла и замерла. Из мутноватой, подернутой временем глубины на нее смотрела девочка, которую она не сразу узнала. Серебристая ткань струилась и переливалась в скупом электрическом свете, как расплавленная луна. Пайетки вспыхивали крошечными звездочками. Бант на талии сидел ровно и торжественно, а пышная юбка делала ее саму похожей на фигурку из музыкальной шкатулки. Рита повернула голову — незнакомка в зеркале повернула тоже. Приподняла руку — та повторила жест.

— Это я? — прошептала Рита, не веря своему отражению. — Это правда я?

Отражение беззвучно шевелило губами. Глаза у Риты сияли.

Сейчас она была абсолютно счастлива. Ей казалось, что теперь-то всё изменится, что в этом платье она войдет в Лизин дом как равная, что даже Ирина Евгеньевна посмотрит на нее по-другому.

Наступил последний день декабря. Утром зарядил снег — крупный, пушистый, сказочный, он укутал провода и карнизы белым мехом. К обеду небо прояснилось, и солнце заиграло на свежих сугробах так, что смотреть на улицу без слез было невозможно. Рита с самого утра ходила сама не своя, то и дело поглядывая на вешалку с платьем, висевшую на дверце шкафа. Мама дважды проглаживала бант, а бабушка наказывала:

— Смотри там, Маргарита, веди себя прилично. Со стола все не хватай, ни с кем про политику не разговаривай.

— Бабушка, какая политика! — смеялась мама, но смех у нее был нервный, срывающийся.

За час до назначенного времени Рита начала одеваться. Она натянула новые белые колготки (тоже из бабушкиных сбережений), мама застегнула на спине молнию и расправила бант. Волосы Рите заплели в две тугие косы и уложили корзиночкой вокруг головы — так, как она видела в журнале «Работница» на картинке с новогодними прическами. Мама капнула ей за уши капельку духов «Быть может» — совсем чуть-чуть, из заветного флакончика, который хранился для особых случаев. Теперь от Риты пахло не подгорелым маслом и старыми вещами, а ландышами и чем-то неуловимо взрослым.

— Ну все, иди, моя хорошая, — сказала мама, и легонько подтолкнула к выходу.

Рита вышла из подъезда, и холодный воздух обжег щеки. Снежинки тут же запутались в ее корзиночке из кос, и она, смеясь, отряхнула их ладонью. На душе было радостно и страшно одновременно.

Она шла по вечернему городу, и прохожие оглядывались на маленькую девочку в серебристом платье, которая одна, без взрослых, шагала по заснеженным улицам, высоко подняв голову. В автобусе на нее уставилась старуха в пуховом платке и долго качала головой, то ли осуждая, то ли восхищаясь. Рита ехала, прижавшись лбом к холодному стеклу, и представляла, как сейчас войдет в Лизин дом.

Дом Лизы она нашла не сразу, хотя адрес знала наизусть.

Рита долго стояла перед массивной кованой калиткой, не решаясь войти. В окнах первого этажа горели разноцветные гирлянды — не бумажные, как у них в школе, а настоящие, электрические, с цветными лампочками в виде шишек и сосулек. У кованых ворот стояли две черные «Волги», а на снегу, возле самого крыльца, валялась оброненная кем-то еловая ветка с остатками серебряного дождика.

Она глубоко вздохнула, пытаясь унять волнение: сердце колотилось, ладони вспотели.

Лиза, заметив подругу через окно, выбежала навстречу и распахнула калитку:

— Ритка! — взвизгнула Лиза и бросилась обниматься. — Ты пришла! Какое платье! Иди сюда!

Рита неуверенно шагнула на выложенную мраморной плиткой дорожку, присыпанную свежим декабрьским снегом.

Войдя в дом, она замерла в просторном холле. Над головой переливалась огнями огромная хрустальная люстра, стены украшали картины в золоченых рамах, а под ногами лежал ковер с таким длинным ворсом, что в нем почти утопали ботинки.

На Лизе было облегающее платье в черно-белую полоску — тигриные полосы, модные в этот год. Полоски змеились по ткани, сходились и расходились, создавая ощущение движения. Декольте украшала брошь в виде тигриной головы с зелеными камушками вместо глаз. Волосы Лизы были уложены в высокую прическу, перевитую золотистым шнуром. Она была ослепительна.

А самое главное — в прихожей толпились гости, девочки и мальчики из их класса и каких-то других, незнакомых классов, и все они были одеты в полоску. У кого-то — полосатое платье, у кого-то — рубашка в тигриную клетку, у кого-то — хотя бы галстук или лента в волосах. Они стояли стайкой, как стая нарядных зебр, и смотрели на Риту.

На мгновение в прихожей повисла тишина — та неловкая, звонкая тишина, когда все разом понимают, что что-то пошло не так.

Рита замерла на пороге в своем серебристом платье, сияющем, как осколок луны, и вдруг почувствовала себя голой. Чужой. Лишней. Белой вороной, которая по ошибке залетела в стаю попугаев.

— Ой, — вырвалось у кого-то из девочек.

Ирина Евгеньевна выплыла из гостиной — в длинном вечернем платье с леопардовым принтом, с массивными золотыми серьгами в ушах. Она окинула Риту быстрым, как удар хлыста, взглядом — от корзиночки из кос до новеньких белых колготок, — и ее губы сжались в тонкую линию.

У Риты что-то неприятно кольнуло в груди.

— Ах, это та самая Рита, — произнесла Лизина мама таким тоном, будто ей только что сообщили о неожиданной поломке водопровода. — Лиза, проводи подругу в зал.

Но Лиза уже тащила Риту за руку в гостиную, не дав ей опомниться.

Рита оглушенно озиралась по сторонам. Всё вокруг было красивым и дорогим. Все сияло: на потолке висела хрустальная люстра, каждая подвеска которой дрожала и переливалась от музыки, льющейся из японского магнитофона.