Ирина Буторина – Взорванный Донбасс (страница 5)

– Чего?

– У нас ил мулякой называют. Он полезный лечебный, моя бабка мазалась и артрит, как рукой сняло. Если бы не эти уроды, то было бы самое лечебное море.

– Кто у тебя на этот раз урод?

– Кто, кто – олигархи наши. Все море загадили, всю грязь с заводов в него сбрасывают без очистки. До майдана я за экологию бился. В бурсе в группу вступил «За чистый Мариуполь», а теперь не до этого, какая тут экология…

– Так ты из Мариуполя? – спросил Петя.

– Точно, соттудова, – подтвердил Толик на местном диалекте. – Только теперь не знаю, когда мамку увижу.

– Что так? – спросил Петя.

– Раз ты с России – скажу. Я тут у Лехи скрываюсь от наших ПСов. Скоро в Донецк поеду, а там и до Славянска не далеко. Хочу я этих гадов пощупать за одно место.

– Ты, кого имеешь в виду?

– Ты давай девочкой не прикидывайся, сам знаешь кого. Леха ведь тебя тоже в Донецк повезет, а може и дальше. Нам до комплекта еще одного туриста надо, а може и двух.

– Тебе то, что националисты сделали? Я знаю, что Псами украинских националистов зовут.

– Они и есть псы. Братка моего убили и еще многих наших положили. Я едва живым вырвался. Так что у меня счеты с ними серьезные. Ты, что не знаешь, что они в Мариуполе натворили?

– Да так, краем уха слышал, но точно не знаю, занимался всю весну, телика в общаге нет, а инет показывает, только то, что закажешь.

– У нас тут такое было! Мариуполь ведь вслед за Славянском поднялся. Народ Горсовет захватил, вокруг автомобильных покрышек навалили. Это еще в апреле было. Народ постоянно возле баррикад собирался, все Майдан ругали, и этих двух: Кролика и Карася недожаренного, то есть. Яценюка и Турчинова. Потом стали в ополчение записывать, чтобы горсовет оборонять. Мы с Колькой записались. Отработаем смену и туда.

– А кем ты работаешь? – поинтересовался Петя.

– Шихтовщиком. Ну, это тот, кто шихту, из которой в домне плавят чугун, на рудном дворе разгружает. Вагоны приходят на эстакаду, там их опрокидуют, шихта валится на наклонную площадку, а потом в подбункерные помещения. Моя задача – не давать шихте на площадке застревать, а кочережкой – длинной железякой со скребком, стаскивать вниз.

– С ума сойти, там же пыльно! – удивился Петя. – Что другой работы нет?

– Да, уж работа пыльная, в конце дня эта пылюка набивается во все щели: за воротник, в ботинки в глаза в нос рот, но другую работу на комбинате найти. Эта-то только по блату. У меня мамка на вагоноопрокидывателях работает, так она упросила начальство меня после окончания бурсы взять на завод, а Кольку мамкин кум устроил на Ильича слесарем в железнодорожный цех.

– Бурса – это фазанка?

– В смысле профтехучилище? Нет, бурсой у нас техникум, т. е. колледж называют. Я там на сталевара учился. Тоже тебе скажу, работка та еще, но платят хорошо, не то, что нам шихтовщикам.

– Много, это сколько, по-вашему?

– Где-то тысячи четыре гривен, т. е. пятьсот долларов, а шихтовщикам только две тысячи.

– С ума сойти, за такие гроши пыль глотать! – возмутился Петя. – Ни за чтобы не стал этого делать.

– А де бы ты делся? Жрать-то надо, а больше никуда не берут. Браток, хоть и слесарил, а тоже столько же получал. Говорил, что на такие деньги ему никогда семью не завести. Вот и не завел.

Толик, сглотнув застрявший в горле ком, лег на песок и устремил глаза в небо, пытаясь видимо разглядеть ту далекую даль, куда улетела душа брата.

– А как он погиб? – спросил Петр.

– Застрелили у военной части. Короче, пошли наши активисты, что у Горисполкома дежурили, к военной части требовать, чтобы мариупольских ребят – срочников, отпустили домой. В первый раз пришли одни активисты, помитинговали и ушли, никто к нам не вышел. Во второй раз, матеря этих пацанов поприходили, родичи, наши хлопцы. Стали колотить в ворота части – она прямо в центре стоит, среди хрущоб. Опять голяк. Никто не идет, тогда взяли арматуру, и стали бить ею в ворота. Вот тут и раздались выстрелы. Как потом говорили, стреляли снайперы, которых расставили на крыше соседних пятиэтажек. Потом ПСы на машинах подъехали и пошли нас из автоматов поливать. Браток сразу упал, я дотянул его до ближайших кустов, там и заховались. Убежать не мог, думал, что брат еще живой. Видел, как народ убивали у ворот воинской част: пацанов, теток и мужиков. Страшне! Меня санитары со Скорой из кустов вытянули. Сказали, что брат мертвый и увезли его, а меня втихаря отпустили, чтобы Псы не видели, а я за домами, за домами и на хату. Короче, выжил. Братка нам так и не отдали, сколько мамка не ходила в морг и в милицию. Мне запретила высовываться, чтобы не арестовали. После этого расстрела пошли задержания по городу. Похорон так и не было. Где Колькино тело и другие убитые у воинской части, никто не знает. Наши говорят, погибло больше ста человек, а официально сказали двое. Только их и отдали. Бойню же на нас – антимайданщиков свалили. Типа, это мы всех перебили, по своим стрельбу устроили…

– Все как в Одессе, – глухо произнес Петя.

– А ты откуда знаешь? Говоришь, ничего не смотришь, не слушаешь, а только учишься и бабки заколачиваешь.

– Я был в Одессе и попал под раздачу, но трепать об этом не советую, чтобы нас с тобой еще до Донецка ваши Псы не замели.

– Понятно. Ну, держи – протянул Толик руку Петьке. – Мы с тобой на такое дело едем. Так что ты мне теперь вроде как брат. Заметано?

– Заметано, – ответил Петр, пожав шершавую, покрытую мозолями руку Толика. – Бойня в Мариуполе еще до одесской была? Я ведь пока по мозгам не получил, этой темой не интересовался.

– Первая у воинской части в апреле, а вторая на девятое мая. Ты не мог не слышать.

– Мог, потому что несколько дней в больнице в коме лежал, а потом долго не мог подняться, чтобы в холл выйти и телик посмотреть. Уже, когда немного в себя пришел, что-то видел, но так толком и не понял, с чего все началось.

– Началось все с парада на девятое мая, – начал Толик свой рассказ, – всегда это был праздник в Мариуполе. Ветераны одевали ордена, выходили на митинги у театра. Народ, кто не на дачах, гулял. Молодежь, дети в парках и скверах тусили. Перед праздником по телику объявили, что митинга не будет и, что такого праздника Победы на Украине нет, чтобы все сидели по домам. Народ же уже был на взводе. Все знали, что произошло у воинской части, город вроде и небольшой, но про этот ужас знали все. Только не верилось, что это все взаправду, думали, что выгоним мы этих псов и будем праздновать не их бандеровские праздники, а свои родные. У нас Колькой, например, дед погиб на Курской дуге. Батя послевоенный голод в Мариуполе пережил. Тюлькой и бычком, что сам пацаном в море ловил и сам выжил, и семью поддержал. Одним словом, в нашей семье (заметь хохлов Карпенков), девятое мая был большим праздником. Зря эта училка говорит, что русские за Россию, а хохлы за Украину. Я так скажу, все нормальные люди в городе за Россию, а эти упоротые свидомые, которые неожиданно из всех щелей повылазили, – за Украину. Вышиванки понадевали, бандеровские рожи на рушныках носят! Парад пидарасов в Киеве задумали проводить! Тьфу, – в сердцах плюнул на песок парень.

– Ну и пусть походят радужные, кому они мешают? – пожал плечами Петя.

– Кто, эти уроды? Значит ветеранам нельзя, а этим можно? Ты что из них? – глянул Толик на Петра злыми глазами и даже слегка отодвинулся.

– Да ладно, я натурал, я девочек люблю, – миролюбиво заметил Петя. – Вон смотри, какая моделька по пляжу зажигает. У тебя девчонка есть?

– Нету, а шо? – уже помягче ответил Толик.

– Если нет, то давай подклеим, – пошутил Петька, пытаясь снять раздражение с нового друга.

– Себе и клей, а мне не надо. Я воевать иду, к тому же мне тощие не нравятся. Мне кажется, что они холодные, как лягушки.

– А ты их щупал? – засмеялся Петька, наблюдая как мимо них прошла высокая девушка с удивительно длинными ногами, – Моя девчонка тоже тоненькая, но поглаже и пониже этой будет.

– У тебя, что барышня есть? Чего же ты тогда сюда подался? Сидел бы с нею рядом.

– Не все так просто, друг Горацио, – загадочно ответил Петр, не переставая наблюдать за высокой девчонкой, – Ты не отвлекайся от темы, что дальше-то было на девятое мая?

– Что было, что было… Эти уроды понавезли накануне в Мариуполь солдат на БМП. Наш народ прибалдел и голыми руками стал их на улицах останавливать. Как же, остановишь эту железяку! Они поперли по улицам, деревья валили, потом развернулись, и давай по горисполкому стрелять, где наши активисты сидели. Пожар начался на верхнем этаже здания, наши хлопцы стали разбегаться. Потом войска окружили городской отдел милиции и давай по окнам стрелять, а тех, кто выбегал с оттудова, расстреливали из пулеметов БМП. Дом загорелся, менты стали выпрыгивать из окон, по ним тоже стреляли. Женщины, которые там работали, стали сигать из окон в одном белье, без формы, чтобы не думали, что они менты. А эти уроды не только в ментов стреляли, но и по зевакам целились. Народ то вначале не понял, что происходит. Все из соседних домов повыскакивали, стоят, смотрят, а по ним снайпера бьют. Наш дом рядом с МВД стоит. Я тоже выскочил смотреть, что это бахает? Только калитку открыл (мы в одноэтажном доме живем), народ стал ломиться во двор. Хотели на другую улицу пробраться, а у нас двор закрыт со всех сторон. Мечутся по двору женщины, воют от страха, а я онемел от ужаса, но потом всех, кто был во дворе, в дом пустил, чтобы отсиделись. А одного соседа на нашей улице убили. Он вышел с собакой погулять, стоял у своей калитки наблюдал. Тут пуля и прилетела прямо в лоб. Кто так попасть мог? Только снайпер. Милиция горела целый день и ее практически не тушили. Много там ментов погорело, никто даже не знает сколько. Объявили около сорока.