Ирина Буторина – Мариупольская трагедия (страница 8)

В подвале света не было, но идущие впереди соседи освещали путь фонариками, посему Соня без труда нашла свой сарай, а там зажгла захваченную с собой из дома большую декоративную свечку с барельефом какой-то крепости на боках, которая до этого стоя на серванте, украшая квартиру. В мерцающем свете свечи она рассмотрела помещение, где ей теперь придется скрываться от обстрелов. Оно было размером два на полтора метра и практически пустое. Только на двух полках, предназначенных когда-то для дров, лежали мешки со старыми тряпками и, к Сониной радости, скрученный ватный матрас с ее детской кровати. В мешках нашлись старые пикейные и фланелевые одеяла, которые мать не решилась выбросить, как будто догадываясь, что они пригодятся в тяжелую минуту. В ящике для угля Соня обнаружила старое ржавое, но целое ведро, которым когда-то дедушка таскал уголь в сарай, так что проблема туалета была тоже решена. Быстро оборудовав себе спальное место на нижней полке Соня прилегла и даже задремала. Видимо организм дал ей возможность немного отойти от пережитого только что стресса. Очнувшись она задула свечу, так как почувствовала, что в маленьком сарае стало душно. Свеча выжигала кислород из воздуха и наполняла его дымом от горящего парафина.

«Ну вот, темно как в могиле», – с тоской подумала Соня и уставившись ничего не видящими глазами в доски верхней полки, заплакала вытирая слезы рукавом пуховика. Утешить ее было некому. Последний звонок от мужа буквально на полминуты был вчера, где она успела сказать, что идут обстрелы, после него позвонил отец, у которого она спросила: «Что говорит его знакомый вице мэр?» И отец разразился бранью, где печатными словами было только:

–Сбежал этот мерзавец мэр практически в первый день после начала обстрелов, а вместе с ним и весь его поганый кабинет, так что связи с ними нет. Это мне другой приятель – начальник цеха с завода Ильича, до которого я дозвонился, сказал, что все в городе плохо, заводы останавливают, транспорт не ходит, нет ни света, ни воды, ни газа. Он свою мобилу от аккумулятора автомобиля заряжает. Но ничего Сонча, потерпи, скоро мы за тобой приедем, – прозвучали его обнадеживающие слова и телефон отключился, напугав Соню черным экраном.

Ничего не оставалось, кроме как ждать, содрогаясь вместе с домом от грохота выстрелов, которые звучали уже практически прямо над головой. При небольшом затишье в коридоре отчетливо слышны были голоса соседей, доносившиеся из соседних сараев и через тонкие дощатые стены перегородок, и через открытые двери. Это Соня была одна в своем отсеке, а другие соседи находились там семьями и для того чтобы не задохнуться в маленьком помещении, держали двери открытыми в неширокий, не более метра шириной, общий коридор. Страх перед тем, что их сочтут сепаратистами и настучат в СБУ под обстрелами был потерян, и народ ругал власть, которая, с их точки зрения, ничего не делала, чтобы этот кошмар с обстрелами прекратить и отогнать агрессора от города. Безусловно агрессору доставалось значительно сильнее.

–Ну вот, а я за Россию на референдуме в четырнадцатом голосовал, потом ждал, когда она придет и освободит нас от этих бандер, а она пришла, чтобы сравнять наш город с землей. Слышите, как бьют? По-моему по Горисполкому сейчас жахнули, справа взрыв был, вот вроде перед домом взорвалось возле СБУ. Не знаю, как вам, а у меня душа сжимается.

–Так тебе Кузьмич и надо! Все кричал Россия, Россия! Агитировал в четырнадцатом всех идти на референдум. Вот тебе и Россия, сидим вместе с крысами в подвале и не знаем поднимемся когда-нибудь наверх, или всех нас теперь здесь похоронят? – ответил голос Сониной соседки.

– Если бы не этот гад Алимов, что Порошенко в 14 году в город пустил, если бы прислушались к мнению народа на референдуме, не было бы войны, и не сидели бы мы сейчас здесь и помирать бы не пришлось, – прозвучал в темноте хриплый голос Кузьмича.

– Да ладно звиздеть, все они одним миром мазаны и наши, и российские олигархи, у них не народ, а деньги на уме, столковались, чтобы заводы сохранить, – послышался молодой голос слева.

Соня не подавала голоса, чтобы не привлекать к себе внимания и не проговориться откуда она и как попала сюда. Судя по разговорам соседей ей, как россиянке, не поздоровилось бы узнай соседи, кто она. Соня практически не показывалась в этом доме уже лет десять: вначале два года училась в Донецке, изредка приезжая в Мариуполь, а потом уже семь лет безвыездно жила в Питере, в связи с этим вряд ли нашлось много людей, которые могли бы ее опознать, но тем кто мог узнать плести басню про то, что она разъехалась с мужем, Соне не хотелось. Она молча слушала, что говорят соседи, но не вмешивалась и тихо сидела в своем отсеке. Сколько дней длилась такая жизнь в темноте и в безвестности, она не понимала, часов не было свет в подвал не проникал. Свечку практически не зажигала, наощупь находя свои съестные припасы, отщипывая от них по кусочку. Есть не хотелось совсем, но очень хотелось пить, однако ее двухлитровая бутылка, которую она купила в магазине, как-то быстро пустела, а взять другую было неоткуда.

Лежа в полной темноте, в периоды, когда стихали выстрелы и разговоры соседей, глядя открытыми глазами в темноту, она вспоминала широкий пляж Раздольного, где впервые она увидела Петю и поняла, что он тот, ради которого она готова на все: бросить родителей, забыть свои амбиции, понять его – русского с чуждыми взглядами и даже сделать их своими. Вспоминала, как оставив дом в Раздольном, поехала его искать в Донецк, куда Петр уехал, чтобы вступить в ополчение, как он спасал ее из-под завалов в Донецке, а потом… потом, шли самые лучшие ее воспоминания, как расцвела их любовь, когда они вернулись в Раздольное. Чего греха таить, когда родители попросили ее приехать, чтобы помочь им продать дом, она так легко согласилась на их предложение, потому что ей очень хотелось взглянуть на белый саманный домик, где она отдалась Пете бездумно и безоглядно. Вспоминала их первые годы жизни, появление на свет маленькой копии мужа – улыбчивого шустрого мальчишки Ваньки. Эти воспоминания она прокручивала в голове по нескольку раз пока не проваливалась в сон, который сокращал ей бесконечную ночь в темном холодном подвале.

Постепенно разговоры соседей о бездействии властей и вероломстве России сменились темой о еде и, главное, о воде. Время от времени чей-то голос взывал:

–Люди, у кого есть лишний глоток воды? Помираю от жажды, у меня больная печень, без воды никак.

Такие вопросы оставались без ответа. Наконец, кто-то решился сходить в квартиру, имея запас воды в ванне. Открыв этот путь подвальные сидельцы стали просачиваться в квартиры на ночь, чтобы поспать в собственной кровати, так как далеко не все могли оборудовать себе спальное место, как Соня. Да, в подвале было теплее, чем в квартирах с выбитыми окнами, но их заделывали одеялами и, укрывшись всем что было теплого в доме, умудрялись уснуть и не замерзнуть. Соня ночевать в квартиру не ходила, ей и в подвале было вполне комфортно, но наполнять бутылку водой из ванны время от времени поднималась. Из съестного в квартире, в которой уже полгода никто не жил, нашла только полпачки риса и упаковку макарон. Сварить их было не на чем, а она еще не до такой степени оголодала, чтобы грызть сухие макароны и рис. Соседей наверняка от голода спасали запасы, которые мариупольцы всегда имели на зиму. Жильцы города с начала смутных девяностых на балконах и лоджиях хранили мешки с картошкой, мукой, сахаром, и конечно закатки – так на Украине назывались консервированные в стеклянные банки овощи и фрукты. Попросить у соседей, что-нибудь из этих запасов, Соня не решалась и заглушала голод водой, которая, хранясь в ванной, слегка отдавала шампунем, но все же была вполне питейной.

Как-то под утро дом буквально содрогнулся и вслед за этим раздался страшный грохот, после чего все стихло, оставив проснувшийся в подвале народ размышлять, что это было? Все выяснилось, когда через некоторое время когда в коридоре послышались громкие рыдания. На вопрос Кузьмича: «Что случилось?», голос Сониной соседки ответил:

– Я из 48 квартиры, ее разбили. Я едва спаслась. Квартира угловая, снаряд и прошил угол дома, практически вывалив две стены моей спальни, хорошо, что я на кухне на диванчике спала, там теплее окна целы, а так бы лежать мне сейчас в куче битого кирпича, – сквозь слезы причитала соседка, – Вот зачем им была нужна моя квартира? Там ведь никого не было.

– Может быть увидел кто, что в квартире есть люди, решили, что засада, вот жахнули, – предложил свою версию вездесущий Кузьмич. – Я понял, вы Валентина, надо мной живете, моя квартира 44. Надо бы пойти посмотреть, жива ли она.

В середине другой ночи, в подвал кубарем скатился Сонин сосед по сарайке слева – молодой инженер с комбината «Азовсталь», чья семья еще на Новый год уехала к родственникам в Ростов, да так там, к счастью, и осталась. Он учел опыт соседки из квартиры 48 и, решив переночевать на собственной кровати, пробрался в нее на четвереньках, чтобы не быть обнаруженным из окна. Однако, стоило ему устроиться на ночлег – вырыть нору в сваленных на одну кровать одеял, подушек пальто и других теплых вещей, чтобы защититься от мороза, как над его головой послышался свист пуль, выпущенных, по всей видимости, из автомата и звон разбиваемого стекла. Мгновенно спрыгнув на пол и забравшись под кровать, парень только через полчаса решился узнать, что произошло. Выглянув из своего укрытия, он увидел аккуратную дорожку круглых отверстий в стекле окна и ровный ряд выбоин в штукатурке стены напротив его. Это были следы от пуль, выпущенных из автомата.