Ирина Бутенко – Несимметричная (страница 8)

Повисла тишина. Соня сосредоточенно рассматривала стену за папиной спиной.

– Я теперь буду… инвалид?

Противное слово будто оттолкнулось от свежепокрашенных стен и заметалось по палате, ища выход. Как муха, которая бьется о натяжной потолок. «Ин-ва-лид», «ин-ва-лид».

– Это только бумаги, – занервничал папа. – Чтобы тебе льготы получать. Там еще выплаты какие-то, я пока не уточнял сколько. И протез должны дать.

– Протез?

– Да я толком сам не знаю. Как выйдешь отсюда, запишем тебя к моей знакомой, она все расскажет.

– А… – сказала Соня.

«Ин-ва-лид». Мерзкая жужжащая муха.

– Слушай… – Папа заелозил по краю кровати. – Я бы с удовольствием помог деньгами, но сейчас с ними полный швах. У меня в этом месяце простой три недели был и… Я, в общем, плюнул и к своему товарищу ушел, но зарплата теперь аж в следующем месяце… А на мне еще два кредита висят…

Соня молча слушала.

Папа шумно выдохнул, а потом зашарил по карманам. Достал две мятых тысячных купюры. Одну аккуратно сложил и сунул обратно в карман, вторую протянул Соне. По папиным меркам это было очень щедро.

– Вот, возьми пока. У вас тут буфет есть? Может, шоколадку захочется или еще чего там… – Он зачем-то похлопал себя по карману, как будто проверяя, не выпадет ли вторая тысяча. – И пиши, если что. Я постараюсь придумать что-нибудь…

– Пап…

Папа вытащил телефон и посмотрел на экран. То ли ждал звонка, то ли проверял, не засиделся ли.

– Бабушка тебе привет передавала, – сказал он, с трудом оторвав глаза от экрана. И снова уставился куда-то в район Сониных ключиц.

– Папа, – повторила Соня требовательно, и он наконец посмотрел ей в лицо.

В семье как-то негласно считалось, что от мамы Соне достался только нос, а в остальном она вылитый папа. Соня особо с этим не спорила, тем более папа считался красавцем, это даже мама признавала. А что тут спорить – цвет волос одинаковый, глаза тоже – серые, «мраморные», как говорила бабушка. Брови, уши, губы…

Но сейчас ей подумалось, что она совсем на него не похожа. Ну вот ни капельки. Папа не изменился, он был такой же, как обычно, но какой-то некрасивый, старый. Даже Гудвин – о ужас! – показался ей симпатичнее. Соня хотела что-то сказать, но никак не могла поймать мысль за хвост.

– Спасибо, что зашел, – проговорила она.

Папа словно ждал этих слов.

– Мне вообще-то пора. – Он поднялся. – Работа, понимаешь…

Соня понимала. Папа одернул халат. Потом вдруг наклонился к Соне и крепко ее обнял. Таких проявлений чувств с его стороны не случалось уже лет десять, так что Соня оторопела. Папа, впрочем, тоже явно ощущал неловкость. Он похлопал Соню по спине, как старого друга, и заметно вздрогнул, когда случайно задел ее правую руку. Половину руки.

– Не больно? – торопливо спросил он.

Соня покачала головой.

– Это хорошо. Все заживет. Будешь как новенькая. Ты не раскисай тут, Суперсоник. Ага?

– Ага, – эхом отозвалась она. Суперсоник. Так он ее звал когда-то давно. Слишком давно.

Папа еще немного потоптался возле Сониной кровати и вышел.

Раскиснешь тут… Разве кисель может раскиснуть еще больше?

Ночью Соня проснулась оттого, что кто-то тихо плакал. Сначала ей показалось, что это Вадик, но потом она поняла, что это его мама – тетя Оля. Вечером врач ей сказал, что Вадик, скорее всего, останется хромым, и они с Сониной мамой долго шепотом обсуждали эту новость в коридоре.

В другое время Соня пожалела бы тетю Олю, но сейчас она была зла. Здесь, в больнице, если она просыпалась ночью, то потом долго – часа по два – не могла уснуть. В голову сразу, как уховертки, шустро залезали переживания.

Они словно только и ждали на подушке, потирая свои тонкие лапки. Стоило Соне проснуться, эти мелкие тварюшки спешили к ней. «Ты никогда не сможешь водить автомобиль», – шуршало у нее в одном ухе. «В твоей жизни больше не будет волейбола», – пищало в другом. «Да ты даже пару слов на бумаге теперь написать не сможешь!»

Взъерошивая Сонины волосы, с грацией крупной анаконды ползала мысль о том, что ее теперь никто не полюбит.

«Ни-ко-гда, ни-ко-гда, ни-ко-гда», – шелестели многочисленные лапки. Соня переворачивалась на другой бок, и мысли-уховертки, пища, сваливались с кровати, но тут же из-под матраса вылезали новые. Еще и рука принималась зудеть.

– Нашла где плакать, – пробормотала Соня.

У мамы Вадика, похоже, был хороший слух, потому что плач сразу стих. Но Соне было не до угрызений совести. В тишине на нее, перебирая лапками, набросились переживания.

В жизни Сони был только один день выписки: когда ее вместе с мамой выписывали из роддома. Никаких воспоминаний с того дня у Сони, разумеется, не осталось. Если не считать видеозапись, на которой она вопит как резаная, пока медсестра натягивает на нее один предмет одежды за другим.

В последний раз это видео пересматривали лет семь назад, перед тем, как родился Сонин троюродный брат Матюша. Матюша тоже орал, но тетя Таня решила, что одного раздирающего перепонки видео на семью достаточно, поэтому ограничилась фотографиями.

Сейчас Соню выписывали из больницы во второй раз. И снова она одевалась не сама. Мама помогла Соне натянуть куртку и теперь с сосредоточенным видом боролась с застежкой.

Соне очень хотелось орать. От души – как пятнадцать лет назад в роддоме. Но было нельзя.

– Так, остались шнурки, – вздохнула мама и присела на корточки перед дочкой. Проходившая мимо пожилая санитарка неодобрительно покосилась на Соню.

– Совсем уже… – донеслось до ее ушей.

Соня поежилась и поглубже спрятала покалеченную руку в карман.

– Ну вот и все. – Немного запыхавшаяся мама поднялась на ноги. – Фух, жарко. Ничего, купим ботинки на молнии или на липучках. Пойдем. Давай мне пакет.

– Я сама. – Соня крепче сжала пальцы на левой руке.

Мама чуть помедлила, потом мотнула головой.

– Идем. Олег ждет.

– Ну вот только его мне не… – скривилась Соня.

– Хорошо, поедем на автобусе, – как-то слишком легко согласилась мама и поправила ремешок сумки, сползавший с плеча.

Такого поворота Соня не ожидала.

– Ладно, – пробурчала она. – Он ведь уже приехал… Мама придержала перед Соней дверь, и они вышли на улицу.

Было начало ноября. Пару дней назад выпал снег, и теперь местами посреди грязи виднелись белые пятна. Как будто у земли витилиго.

Гудвин, он же Олег, стоял возле своего зеленого «ниссана». В руках он держал букет в красной оберточной бумаге. Кажется, розы. Из-за упаковки было не разглядеть. Он совсем, что ли? Еще бы большого плюшевого медведя притащил!

Когда Соня подошла, Гудвин протянул ей букет, но Соня демонстративно взмахнула пакетом, показывая, что рука у нее занята. К удовлетворению Сони, Гудвин смутился, сунул цветы – это были все-таки розы – маме и потопал за руль.

Мама обернулась к Соне с переднего сиденья.

– Сонь, тебя пристегнуть?

– Ты серьезно? Может, меня еще и в пленку с пупырышками замотать?! – мгновенно взорвалась Соня.

– Вообще-то по правилам… – начал Гудвин, но мама поспешно тронула его за руку, и он умолк.

– Ладно, поехали уже, – пробормотала она.

Гудвин не стал спорить. Машина начала медленно выезжать с парковки.

– Может, вечером в кино? – вдруг предложил Гудвин, мельком взглянув на Соню в зеркало заднего вида. Мама тут же залилась краской, но он не заметил. – Там что-то по «Гарри Поттеру» сейчас идет. Монстры какие-то или твари… Тебе вроде нравилось…

– Ну какое кино, Олег! – возмутилась мама.

– Так вечером же… Там зал с диванчиками, никаких соседей с попкорном. Можете вдвоем с мамой сходить… – продолжал он.

– Не сегодня, – отрезала мама таким ледяным тоном, что стекла «ниссана» только чудом не покрылись морозными узорами. Ну да, ну да, у нее же теперь боязнь кинотеатров.

– Ну не сегодня, значит, не сегодня… – миролюбиво отозвался Гудвин. – Та-а-ак, пропустим бабулю… Ну, быстрее, родная, быстрее! Представь, что в магазине через дорогу скидки на молоко.

По зебре со скоростью ахатины шествовала старушка с палочкой. Зеленый для пешеходов уже начал мигать, но она успела преодолеть только половину пути. Сзади кто-то нетерпеливо просигналил.