Ирина Бутенко – Несимметричная (страница 10)
Соня осталась одна. Она сполоснула левую руку над раковиной, наклонилась и подняла с пола чайный пакетик. Тот раскрылся с первой попытки. Пальцы сразу стали красными: чай тоже был клубничный.
Час спустя мама заглянула в Сонину комнату. В руке у нее была тряпка, похожая на головной убор Красной Шапочки уже после того, как та побывала в брюхе у волка. – Оттерла, – сообщила мама.
– Угу, – не отрываясь от экрана телефона, отозвалась Соня.
– Ты не хочешь мне рассказать, что все-таки произошло? – аккуратно начала мама.
Соня этого ждала. Она подготовилась.
– Я же сказала, – максимально ровным голосом ответила она. – Я уронила банку. Случайно. Одной рукой, знаешь ли, неудобно ее открывать…
Кажется, прозвучало слишком язвительно. В глазах мамы что-то мелькнуло. Она сделала было шаг к Соне, но потом бросила взгляд на тряпку.
– Погоди. – Она вышла и вернулась уже без истерзанной «красной шапочки». – Послушай… – Мама присела на край кровати рядом с Соней. – Я понимаю, тебе сейчас нелегко. Чтобы адаптироваться, нужно время. Но люди с этим живут. И замуж выходят. И детей рожают. – Она осторожно коснулась Сониного плеча.
– А в волейбол играют?! Нужны мне эти твои дети! Да не будет их у меня! Ничего уже не будет! – Соня взорвалась, как мина, от маминого прикосновения.
Но маму почему-то не снесло взрывной волной. Она даже осталась внешне спокойной. Небось, успокоительных напилась. Разве иначе можно невозмутимо оттирать клубничный джем со светлых обоев?
– Насчет волейбола не знаю… Но есть же всякие паралимпийские виды спорта. Бег, плавание… Соня! В конце концов, это всего лишь… – Мама неловко замолчала.
– Рука? – деревянным голосом проговорила Соня.
Да почему все говорят о ее руке так, словно она перчатку потеряла?! Интернет полон видео с девушками, рыдающими в парикмахерских креслах, как будто их налысо бреют. А по факту они состригают волосы сантиметров на десять ниже плеч. И им сочувствуют в комментариях!!! Сочувствуют! Хотя, во-первых, они делают это добровольно. Что вообще глупо: если так не хочется – зачем? Во-вторых, как раз волосы прекрасно отрастут. А вот Сонина рука – нет. Даже у ящериц лапы не отрастают.
И тут мама разрыдалась. Похоже, успокоительные полностью ушли на джем. Ну вот, опять… Не мама, а протекающая бочка какая-то… Если собрать все слезы, которые она выплакала за эти дни, в одну емкость, то получилась бы… неплохая задачка по математике.
Мама схватила Соню в охапку и ткнулась ей в макушку носом. Телефон выпал из Сониной руки.
– Милая моя, родная… Девочка. Мне… мне так страшно, что я могла тебя совсем потерять. Совсем. Со всеми руками и ногами, понимаешь?! – всхлипывала мама. – Как бы я тогда жила без тебя? Как?!
Она не выпускала Соню минут пять. Влажность в комнате за это время явно повысилась.
Наконец мама отстранилась и тыльной стороной ладони вытерла лицо.
– И все же… эта банка…
– Мам, да не пыталась я ничего с собой сделать! – не выдержала Соня. – Я просто не смогла ее открыть!
Мама по-детски шмыгнула носом:
– Правда? – И, не дожидаясь ответа, продолжила: – Ты представь, что я подумала, когда услышала этот звук! Забегаю на кухню, а там все… красное… Стены до сих пор с розовым оттенком.
– Кстати, а как ты до потолка дотянулась? – вспомнила Соня.
– Потолок? – Мама содрогнулась. – Слушай, может, сходим в магазин? Купим новую баночку джема, – предложила она. – Только не клубничного… И не малинового. Абрикосового, а? Чаю попьем потом.
Соня посмотрела на заплаканную маму и неожиданно для самой себя пожала плечами. Мама восприняла ее молчание за согласие и побежала одеваться.
Когда она вернулась, уже полностью одетая, Соня все еще боролась с пуговицей на джинсах.
– Купим на резинке, – пробормотала мама, застегивая непокорную пуговицу.
Они вышли в прихожую.
– Так, а где твоя шапка? – Мама взяла с тумбочки пакет и заглянула внутрь.
У Сони мгновенно пересохло во рту. Это был тот самый пакет. С шапкой, шарфом и перчатками. Она была уверена, что он остался валяться там, в грязи. Откуда он здесь? Илья передал?
– Эм-м… – протянула Соня. – Я капюшон надену, хорошо?
– А почему не шапку? – Мама выудила ее из пакета и повернула туда-сюда, рассматривая. – Красивая. Не помню такую.
– Мам…
– Ладно уж, иди как знаешь. – Мама махнула рукой.
Лифт проехал ровно два этажа вниз – с восьмого на шестой – и остановился. В кабину впорхнула Эльвира Степановна. Соня мысленно застонала.
Эльвира Степановна была местной активисткой. А если точнее, общей головной болью. Пока Соня ехала с Эльвирой Степановной с первого этажа на шестой, та успевала выспросить, какие Соня получила отметки за день. А за четверть? Как здоровье у Сони и мамы? А какой видный мужчина недавно с мамой из подъезда выходил! Они вместе сели в зеленую иномарку и укатили. Как, говоришь, зовут? Олег? Ну дай бог, дай бог… А Соня хорошо играет в волейбол, она видела как-то… Ее внук тоже увлекается. Он кандидат в мастера спорта!
Последние слова Эльвира Степановна обычно договаривала, уже стоя на площадке своего этажа. Когда двери лифта наконец закрывались, Соня чувствовала себя выпотрошенной.
Если она, подходя к дому, замечала впереди худенькую спину Эльвиры Степановны, то намеренно замедляла шаг в расчете, что та успеет подняться на свой этаж. Иногда трюк не срабатывал – и на первом этаже Соня все равно натыкалась на Эльвиру Степановну, копошащуюся возле почтового ящика или болтающую с одной из соседок. В лифт они заходили вместе, и начинался допрос длиной в шесть бесконечных этажей. Вот и сейчас – цепкие глазки Эльвиры Степановны пробежались по Соне и остановились на правом рукаве ее куртки.
– Ох, Сонечка, – защебетала она, поджав тонкие накрашенные губы цвета перезрелых помидоров. – Какое же несчастье! Такая хорошенькая, и без ручки теперь…
Соня бросила быстрый взгляд на маму. Мама смотрела в пол. Понятно. Значит, сама недавно попала на лифтовый допрос, и теперь соседка в курсе всех подробностей.
– Ну ничего, деточка, ничего, – всепрощающим тоном проповедницы продолжала Эльвира Степановна. – И не с таким живут. И без ручек, и без ножек. У меня вон свату на работе станком три пальца отрезало. И ничего. Справился. Правда, стал он это дело беленькой заливать… Ну что ж, сложно его винить, с работой-то ему теперь… – Она зацокала языком. – А тебе, детка, мужа бы хорошего. Работящего.
– Найдет. И самого лучшего, – вмешалась мама, чуть повысив голос.
– Да-да… – протянула Эльвира Степановна, хотя лицо ее выражало крайнее сомнение. – Сонечка – красавица, конечно. Что и говорить… А что без ручки, так мужчины и не за руки любят. Ты, Сонечка, поправляйся!
Двери лифта открылись, и Эльвира Степановна, напоследок бросив на Соню сочувствующий взгляд, выскользнула на площадку. Сонина мама вышла следом.
– Сонь, идешь?
Соня молча нажала кнопку восьмого этажа. Двери лифта закрылись перед маминым недоуменным лицом.
Надо найти онлайн-школу. Потом она пойдет на заочку… И работать тоже можно из дома. Лишь бы на нее никто не смотрел так, как сейчас смотрела Эльвира Степановна. Как на поломанную коллекционную куклу, которая вроде еще ничего, но коллекцию уже не украсит. Либо ставить в самый задний ряд, чтобы не мозолила глаза, либо решиться – и вовсе выкинуть.
И какого черта всем так далось ее будущее замужество?! Ей пятнадцать вообще-то!
Через минуту в квартиру влетела раскрасневшаяся мама. Похоже, она бежала вверх по лестнице.
– Соня! Уф… Ну что за глупости? Нашла кого слушать! Идем! Ой… снова тебя обувать… Уф-ф-ф…
– Но она же права, – тихо сказала Соня. – Я урод.
– Чтобы я не слышала такого! Поняла? Много эта дура понимает! – неожиданно выпалила мама.
Соня уставилась на нее. «Дура»? И это говорит ее мама, которая в жизни при ней не выражалась в адрес другого человека хуже, чем «у нас разные точки зрения»?
– Тоже мне специалистка по отношениям нашлась, – негодовала мама. – Дура и есть. Она мне еще про Олега начала на днях втирать… Слушай… – Мама взяла Соню за плечи. – Я сейчас тебе скажу очень важную вещь. Ты не стала хуже после того, что случилось, ясно? Даже не смей об этом думать. Ты моя умная, красивая девочка, и все у тебя будет хорошо. Ясно?
– Мам…
– Тебе ясно?
Соня давно не видела маму в таком состоянии. Как будто ей… как будто ей действительно не все равно.
Внутри у Сони шевельнулось что-то теплое. Вот бы прижаться к маме, близко-близко, как в детстве. Когда Соня была младше, она любила забираться к маме на руки. Ей нравилось это чувство – что в этот момент она только мамина, а мама – только ее. Но мама ворчала, что Соня уже не маленькая и ей нелегко держать такую тяжесть. Под эти ворчания обниматься было уже не так приятно, но Соня до последнего цеплялась за эту возможность, чуть ли не до двенадцати лет.
– Тебе ясно? – снова повторила мама.
Соне было ясно. Что она теперь второй сорт. А может, и третий. Или вообще несортовая Соня. Она теперь как те перекошенные побирушки, что ковыляют между машинами на светофоре и клянчат у водителей деньги. Теперь, куда бы она ни пошла, все будут чувствовать себя неловко, замолкать в ее присутствии и шептаться за спиной. А то и не за спиной.
Мама по-прежнему испытующе смотрела Соне в глаза, и та кивнула.
– Так, теперь я схожу в магазин, а ты пока поставь чайник, – сказала мама.