Ирина Бутенко – Несимметричная (страница 9)

– Подождешь, – отозвался Гудвин, мельком взглянув в боковое зеркало. – Сонь, если что-то надо, ты говори, не стесняйся… – сказал он.

Эх, Гудвин, Гудвин… Подари мне новую руку…

Дома Соня первым делом закрылась у себя в комнате. После больничной палаты ей хотелось наконец побыть по-настоящему одной.

Одиночество продлилось две минуты. На третьей в дверь заскреблась мама.

– Сонь, все в порядке?

– Ага, – ответила Соня. – Хочу отдохнуть.

– А-а-а… Ну ладно, – протянула мама.

Соня сосчитала про себя до пяти. Дверь приоткрылась, и Соня увидела грустное мамино лицо. Вылитый бассет-хаунд. У этих собак все время такой вид, как будто они только что дочитали «Муму», а перед этим дважды посмотрели «Хатико».

Соня показательно потянулась и зевнула, всем видом демонстрируя, что компания ей сейчас совершенно ни к чему.

– Ну отдыхай, отдыхай, – сдалась мама.

Соня снова осталась одна. Она огляделась. По письменному столу лениво полз луч редкого ноябрьского солнца. В книжках обычно пишут что-то вроде: «В ее комнате все осталось на тех же местах, как и в тот День, когда Произошло Страшное», но то книжки.

Сонина комната, наоборот, была отдраена до блеска. Кажется, даже лохматый серый коврик возле кровати отдавали в химчистку. Или свет так лег, что он казался светлее. Книги в шкафу расставлены по цветам, на зеркале – ни единого отпечатка, даже косметика не разбросана по подоконнику, как обычно, а сложена в небольшую плетеную коробку. Мама в своем репертуаре. Запри ее в авгиевых конюшнях на пару недель – на выходе получишь стерильные помещения, в которые с чистой совестью можно переводить кардиохирургическое отделение.

Соня плюхнулась на кровать – покрывало еще пахло кондиционером! – и достала из кармана телефон. Как и следовало ожидать, снова пропущенные от Ильи – четыре штуки. За три недели он звонил, наверно, раз двести. И столько же раз писал. А Соня не отвечала. Она и сама не совсем понимала почему, но стоило ей подумать об Илье, она вспоминала тот, последний раз. Как он стоит рядом с замызганным боком трамвая и держит в руке…

Соня не очень охотно себе в этом признавалась, но она жутко на него злилась. За то, что ему ни с того ни с сего понадобилась какая-то компьютерная приблуда. Они ведь могли пойти в книжный вместе, и все было бы хорошо. Спокойно перешли бы рельсы, трамвай прогрохотал бы за их спинами. Или Илья мог бы поймать ее за руку. Легко, как в каком-нибудь мюзикле. Он мог бы ее спасти. А вместо мюзикла получился хоррор…

И если уж восстанавливать весь ход событий, именно из-за Ильи Соня очутилась в тот день возле торгового центра. А если копать еще глубже, то из-за маникюрщицы. Вот жили бы они в Америке – тогда Соня наверняка смогла бы отсудить у нее пару миллионов долларов. У них там такие адвокаты! Они бы мигом доказали, что именно маникюрщица запустила всю эту роковую цепочку. Или нет, Райан Гослинг!

Соня почти с ненавистью посмотрела на свою левую руку, на которой до сих пор красовался маникюр поросячьего цвета. Ногти уже порядком отросли, и теперь это смотрелось совсем ужасно, хотя, казалось бы, куда ужаснее. По-хорошему, нужно сходить в салон и снять покрытие, но от одной этой мысли Соню начало трясти.

Она еще раз посмотрела на ногти, а потом вцепилась зубами в край покрытия на большом пальце. Лак сходил кусками. Ноготь стал похож на подарочную коробку, с которой ободрали часть оберточной бумаги.

Каких-то пять минут – и от ярко-розового лака не осталось и следа. Давно пора было это сделать. Ногти стали тонкие-тонкие, чуть толще кальки. Соня надавила на один пальцем, и он послушно согнулся, как лепесток ромашки. И пусть. Она сплюнула последний кусок лака.

В комнату снова постучали. Мама…

– Ну что?! – крикнула Соня.

Какой смысл стучаться в дверь, если тут же ее открываешь? Никакого понятия о личном пространстве в этом доме…

– Я хотела сказать, что мне нужно добежать до пункта выдачи, – быстро сказала мама. – Последний день, когда можно забрать посылку… Ты не против?

Она выжидательно смотрела на Соню.

– Иди, – махнула рукой та.

– Точно?

– Ну ты же успела спрятать все ножницы…

– Соня… – Мамины губы дернулись.

– Да иди, говорю же. Гудвин с тобой пойдет?

– Гу… Олег уже ушел. Он с работы отпрашивался, чтобы тебя забрать.

– Какое благородство… – проворчала Соня, подковыривая ноготь на мизинце большим пальцем.

– Ты очень зря о нем так, – сказала мама тихо.

Ноготь сломался.

– Мне все равно.

Чувствуя, что разговор зашел в тупик, мама еще немного потопталась на пороге, сказала: «Ну я пошла», и дверь снова закрылась.

Обиделась. Ну и пожалуйста.

Невозможно же уже смотреть на эту скорбную складку между бровями. На красные глаза. На обкусанные ногти. Она что, еще и утешать маму теперь должна, что ли?! Кто бы ее саму утешил!

Существует схема, иллюстрирующая состав воздуха. Кружок, поделенный на части. Жирный такой кусок – кислород, тоненький ломтик – углекислый газ, на другие газы вообще какие-то крошечные доли приходятся. А все остальное – азот. Больше семидесяти пяти процентов.

Сейчас Соня чувствовала себя так, будто на семьдесят с лишним процентов состоит из жалости к себе. Жалости к себе было так много, что все остальные чувства оказались затоплены, как острова. Над бушующими волнами еще торчала верхушка упрямства, но и она вот-вот норовила скрыться в глубинах. А кислорода не осталось вовсе…

Щелкнул замок входной двери. Мама ушла. Что ж, самое время провести полевые испытания.

Если подумать, все не так уж сложно. Напоминает то время, когда ей было восемь и она сломала руку. Тоже, кстати, правую. Как ни странно, тогда в этом даже были свои плюсы. Когда весь класс писал самостоятельную, Соне разрешали просто сидеть тихо и читать учебник (она втихаря читала книжку про сбежавшую робоняню). От письменных домашних заданий ее тоже освободили. Обидно, конечно, что на физкультуре нельзя было кувыркаться и бегать вместе со всеми, но тут уж ничего не поделаешь. Полина помогала ей после уроков складывать тетрадки в рюкзак.

Гипс пришлось таскать почти месяц. К середине срока Соня уже вполне сносно управлялась с ложкой и вилкой левой рукой. Только с купаниями было непросто. Мама заматывала загипсованную руку прозрачной пленкой и держала над Соней лейку душа. Сейчас, по крайней мере, такие сложности ни к чему. Повезло, как бы сказал тот доктор.

Соня включила электрический чайник и достала из шкафа пакет с нарезанным батоном. Нарезанный Соня не особо любила. То ли дело свеженький из пекарни. Она могла умять половину такого за раз, отрывая кусок за куском. Наверное, поэтому мама и покупала нарезанный – чтобы им с Гудвином было из чего делать бутерброды.

Сначала дело пошло на лад. Соня намазала пару кусков сливочным маслом, а когда убирала его обратно в холодильник, заметила в дверце банку с клубничным джемом. Самое то для бутербродов.

Тут-то процесс и застопорился. Банка отказалась открываться. Джема было не больше половины, но, видимо, он засох в районе крышки и намертво ее зацементировал. Обычно в таких случаях Соня оборачивала банку полотенцем и, крепко держа ее одной рукой, другой пыталась повернуть крышку. Полотенце-то у нее было и сейчас, а вот рук – недокомплект… Джем иронично улыбался ей из банки.

Она зажала банку между бедрами и попыталась повернуть крышку, но безрезультатно. Только ноги стали липкими. Попробовала придерживать банку в сгибе локтя – ничего. Долго ковыряла крышку открывашкой, но банка попросту уезжала от нее по столу. Попыталась проткнуть крышку ножом, но тот соскользнул и воткнулся в столешницу.

Джем откровенно хохотал: его остатки на стенках банки сложились в довольный оскал. Соне уже не хотелось никаких бутербродов, но достать эту проклятую штуку из банки было делом чести. Она раздраженно ударила ладонью по столу. Банка с джемом испуганно подскочила.

Ну и черт с ним! Поест голый батон, не переломится. Соня достала из коробки чайный пакетик в индивидуальной упаковке и попыталась вскрыть его зубами, но тот подхватил несговорчивое настроение банки и тоже отказался открываться. Целостная личность, чтоб его… После нескольких попыток Соня дернула его так, что пакетик должно было разорвать на десяток частей, но вместо этого он улетел под стол. По-прежнему целый.

– А-а-а-а-а!!!

На кухню влетела мама. Она была в уличной обуви, видно, только-только открыла дверь. К груди мама прижимала пакет с одеждой, за которой ходила. Пакет мягко упал к ее ногам прямо в алое месиво на полу.

– Со… Соня? – еле выговорила мама. Губы ее двигались как-то неестественно, словно у нее случился инсульт.

Соня тяжело дышала, глядя на разводы джема на полу вперемешку с тающим снегом с маминых ботинок. Потом она задрала голову и посмотрела на потолок. Некоторые капли долетели даже до него.

– Что произошло?!

«Убийство», – чуть не ляпнула Соня. Но, посмотрев на мамино лицо цвета последнего снега – одновременно белое и серое, – сказала:

– Я уронила. Случайно.

Это звучало столь же правдоподобно, как если бы Соня заявила, что в кухню ворвался мустанг, расколошматил банку ударом копыта, а потом ловко выпрыгнул на улицу через окно. Ах да, на мустанге без седла сидел Тимоти Шаламе.

Мама почему-то не задала больше ни одного вопроса. Она осторожно подняла пакет из джемовой лужи и положила на стол. Потом, стараясь не наступать на клубничные пятна – надо сказать, без особого успеха, – вышла из кухни.