Ирина Бугрышева – Радио Паша (страница 5)
– Что у тебя со спиной?
У меня из-под футболки видны круги от массажных банок. Ничего особенного. Но по лицу Паши не скажешь, что ничего особенного.
Я почти злюсь. В шутку, но почти по-настоящему.
– Слушай, – говорю. – Вам можно быть какими угодно. Без рук. Без ног. С раненой душой. Распоротым животом. Обожжёнными и искалеченными вдоль и поперек. Какими угодно. И я должна считать подобное нормальным, не подавать виду, что что-то не так. А тут я пришла с синяками на спине, и сразу: «Что с тобой?»
– Ты девушка, а не мужчина, – говорит Паша. Улыбается. И добавляет примирительно: – Вот мы и переживаем.
Замётано. Мир.
И я тут же вспоминаю девушку у Паши на койке в прошлый раз.
– Как девушка?
– Недодевушка, – докладывает Паша.
Улыбается интригующе. Я готова к любой интриге.
– Кароч. Я летом был в командировке в Подольске. А она работала в той же компании. Мы только здоровались, не флиртовали даже; по коридору мимо друг друга проходили – больше и вспомнить нечего. И вдруг она как-то узнала, что я ранен, и приехала.
Я говорю: «Ты отношения хочешь строить?» А она: «Нет». Но сидит рядом. А я что – сидит и хорошо.
Она мне показывает, какой номер в гостинице сняла. Там гостиная внизу, а кровать наверху, на полуторном этаже. Надо подниматься по винтовой лестнице. Я ей говорю: «Лебедкой меня будешь поднимать! Или кидай матрас вниз!» Но это так… Меня главврач не выпускает в увольнение, я узнавал. Так что я всё решил! – Паша ржёт. – Мне лучше строить отношения у нас в отделении. Закрою, если что, дверь массажного кабинета на костыль. План я продумал – подвести хирурга нельзя, мне три дня делали операции. В Донецке швы наложили, в Ростове первый раз прооперировали, потом – второй – здесь. И финально – тоже здесь. Три дня не ел, только литр кефира выпил – мне всё время говорили: «Не ешьте, завтра операция!» Обещали сохранить ногу, да вот – не вышло. Ну, как вышло, раз выжил – должен сохранить то, что сделали хирурги. Потому мне или пледы на пол стелить, или… если мы на массажных столах… ну, это самое… они же разъехаться могут. Тогда мне надо быть сверху – чтоб, если что, падать на мягкое.
Паша смеётся.
Я смеюсь.
– А иначе есть риск потерять бойца, выжившего на войне, – улыбается Паша.
И забивает финальный гвоздь:
– От спермотоксикоза!
Паша лежит на массажном столе.
Я работаю с культей.
Паша улыбается:
– А я думал, что ты не будешь со мной работать. Ну, типа, если мы друзья – то не имеешь внутреннего права меня массировать.
Я смеюсь. И начинаю напевать:
– Фантазёр! Ты меня называла! Фантазёр! Только этого мало!
Паша возмущается:
– Ну а чо?
– А то, – улыбаюсь я. – Какая-то кривая у тебя логика. Я когда пришла первый раз, ты только вышел от остеопата. Второй раз ты спал. Дальше – сам помнишь: «Девушка-Подольск, не приближайся – убьёт!».
Паша обескуражен:
– Все ходы записаны! Точно!
Мне грустно.
Я устала.
Я устала так, что улыбаться не хочется.
Хочу, чтобы война закончилась. Все вернулись домой. Светило солнце. И чтобы Паше сделали суперский протез.
– Слушай, – говорит Паша. – Не грусти. В жизни много радости и разочарований. Мы должны их проходить с высоко поднятой головой. Это жизнь, Ирин. Жизнь. Мы многое не хотели бы видеть, чувствовать, знать – но выбор за нами. Сейчас ты выбрала быть здесь. Правда же?
Я киваю. Шмыгаю носом.
Мне грустно. Накатило всё.
Эта осень и зима. Истории с фронта. Тревога за нашего друга Ваньку на фронте. Сколько их сейчас на фронте, Ваньков…
Я достаю телефон. Даю в руки Паше. Говорю:
– Вот так Ваньку на фронт провожали.
Из телефона звучит «Русская дорога», и голос Ванька над голосами друзей.
Я знаю всё наизусть. До миллиметра каждой секунды видео. Мне не надо смотреть в телефон. Всё перед глазами.
– Это очень сильно, такие проводы, – говорит Паша. – О таком и мечтать тяжело. Повезло Ваньку.
Мы молчим.
– А мы просто ехали в маршрутке в сторону фронта. На кисляке. Двадцать три человека.
– Что такое «на кисляке»?
– Грусть, тоска, уныние.
– Трезвые?
– Пополам. Я был трезвый.
– Это сентябрь был?
– Точно. Через неделю после мобилизации, 29 сентября, мы уже приняли первый бой.
– Больно? – уточняю я.
Паша морщится. Кивает.
– А что молчишь?
– А я помню, как ты работала с Галей. И говорила ей: «Дыши, Галя, дыши. Я точно знаю, у тебя нет осколочного ранения – потому дыши, отпускай боль». А у меня тут нет осколочного ранения. Вот и дышу, отпускаю. Ты же сделаешь, как лучше.
Я перемещаю руки на живот.
Паша морщится.
– Больно?