Ирина Бугрышева – Радио Паша (страница 6)

– Да. Тут ещё остался осколок. Наверное, после Нового года достанут.

Я мягко глажу живот. Ощущаю осколок.

Дышу. Вдох. Выдох.

Паша дышит. Вдох. Выдох.

Я хочу согнуть Паше ноги в коленях, сделать опору на пятки, чтоб расслабить живот.

Но глаза спотыкаются о культю.

Я злюсь на себя. И на войну. Забыла.

Война со всех сторон. Глаза натыкаются на культю. Руки – на осколки.

Паша видит моё отчаяние:

– Ты можешь сделать под ногу опору из одеял.

Я смотрю по сторонам.

Нет здесь столько одеял.

На ширме висит славянский оберег. Откуда он здесь? Но если работает – пусть висит, конечно. Если кому-то от него легче.

– Ты заговор читаешь? – спрашивает вдруг Паша.

Я смотрю на оберег. На Пашу. Не понимаю.

– Ты что-то там шепчешь, – говорит Паша. – Вот я и подумал, что заговор.

Я хохочу.

Понимаю – чтоб не разрыдаться, я начала напевать песенку из «Бриллиантовой руки».

И мой заговор прост:

– В день какой неведомо, в никаком году!..

Я начинаю мурлыкать свой «заговор» погромче. Паша подпевает.

Оберег качается. На проклятом острове нет календаря. Совсем нет. Каждый день похож на вчера и на завтра одновременно.

– Посмотри на культю, – вспоминает Паша. – Там отёк. Упал я на неё. Поскользнулся. Чтоб выстоять – расставил ноги, как раньше. Забыл, что ноги нет. И грохнулся.

На культе отёк.

Я аккуратно пальпирую культю. Задаю вопрос одними глазами: «Как?»

– Ну так… – морщится Паша. – Не острая боль. Но противно. Непривычно. Не каждый день теряешь ногу, понимаешь?

Мягко массирую культю. Трогаю отёк – всё нормально. Будет синяк. Сколько их ещё будет, этих синяков, и «я забыл, что нет ноги»…

Пашино счастье, что у него нет фантомных болей. У Андрюхи фантомные боли не прекращаются днём и ночью. Руки нет – а рука есть.

Андрюха – следующий на массаж.

– Страшно? – спрашиваю я его, бережно трогая его плечо без руки.

– Что значит «страшно»? – спрашивает Андрей. – Я не знаю, что такое страшно.

– Страшно, что я сделаю больно.

– Нет, – говорит Андрей. – Не страшно. Я привык к этой боли.

«Привык к этой боли» для меня звучит невыносимо.

Три месяца ежесекундной боли. С момента, как оторвало руку.

– Я руку тогда в пакет положил и с собой на эвакуацию потащил, – выдыхает Андрюха. – Сам еле шёл и ещё руку нёс. Думал – мало ли. Вдруг чудеса случаются.

Андрюха морщится. То ли от воспоминаний о том, как тащил руку – а она не пригодилась, осталась в пункте эвакуации среди других рук и ног. То ли вспоминая, как терял кровь и боялся не дойти: с его ранением наложить жгут почти нереально.

То ли от того, что я трогаю плечо, а руку, которой нет – жжёт и дёргает.

Три месяца боли. Андрюха не спит по ночам.

Я убираю руки с плеча. Кладу их Андрюхе на голову. Мягко снимаю напряжение. Андрюха проваливается в зыбкий тревожный сон.

Этот сон – двадцать две минуты – моя сегодняшняя победа.

Паша зовет Андрюху Бонифаций. Мирный позывной.

У Андрюхи огромная густая борода, крепкая фигура, стрижка «под ноль», сдержанная улыбка. Ему всего двадцать три. А выглядит Андрюха как мужик. Мальчиков на войне нет.

Паша говорит:

– Бонифаций, у тебя сильная рука левая, слабая правая. Тренируй правую.

Андрей улыбается и тренирует слабую правую. Единственную руку. Чтоб была сильнее.

– Штаны снимешь сегодня? – спрашиваю я.

– Не хочу, – говорит Андрюха. – Сложно надевать потом одной рукой. Давай я буду в штанах. А ты со спиной поработаешь, и довольно.

Я молчу.

– Я придумал план, – говорит Андрюха. – Вернусь из госпиталя, познакомлюсь с девушкой, она мне будет надевать и снимать штаны. Хороший план?

Я пожимаю плечами.

И говорю, как о решённом:

– Снимай штаны, Андрюш. Пока девушку не нашёл – всё сам. А там, глядишь – и девушка для этого не понадобится.

Андрюха нехотя снимает штаны.

– Как мама? – спрашиваю я.

– Нормально, – говорит Андрюха. – Скучает. Но ничего, потерпит. Год не виделись. Тут уже немного осталось, что ей деньги тратить на поездку в Питер. Сама понимаешь, недёшево это всё.

– Как ты думаешь, – спрашиваю я Андрюху, – а зачем к Паше приезжала девушка из Подольска?

– Может, деньги? – предполагает Андрюха. – Три миллиона за оторванную ногу и ещё пособия.

Я перестаю дышать.

У меня даже не было такой версии.

Я заканчиваю массаж. Достаточно на сегодня.

Мы с Андрюхой возвращаемся в палату. И я вспоминаю вдруг… и тут же спрашиваю Пашу между делом, будто это что-то совсем неважное:

– Паш, а у вас в школе была украинська мова?

Паша качает головой:

– Нет.