Ирина Бугрышева – Радио Паша (страница 7)
А у нас была.
Я училась основную часть года на Севере. А весной – помню вёдра наломанной сирени и поля тюльпанов – доучивалась в Таганроге.
Может, программа в моей школе была альтернативная, с географической поправкой от Министерства образования для пограничного города – но у нас была украинська мова. И по мове у меня была оценка «Дуже низька грамотнисть».
– А у нас была, – говорю я Паше. И зачем-то вспоминаю…
Паша улыбается.
Не понять, что там, за этой улыбкой.
– Вот как, – говорит задумчиво Дима, – а я специально слушал украинское радио, смотрел телик – чтоб понимать
Я пытаюсь вспомнить, что там дальше.
Мы молчим – каждый о своём.
Даже Радио Паша молчит. О Таганроге. Мол, надо же. Украинська мова. Не суржик, а прям мова.
Я улыбаюсь сама себе. Помню: тогда, в третьем классе, мы учили «Завещание» Тараса Шевченко наизусть на обоих языках.
На украинськой мове сдавали по-украински. На уроках чтения – по-русски.
Во мне мова звучала музыкой. Я тогда за «Заповит» получила «пять». Читала у доски как странное и красивое заклинание. Представляла, что было бы, если б меня сейчас послушали мои северные одноклассники. Точно бы решили, что я тронулась головой: «Як умру, то поховайтэ».
– Ир, ну что ты про меня пишешь? – спрашивает Паша. – Тут каждый пацан у нас в отделении – это отдельный подвиг. А я что? Я только один раз почувствовал себя героем. Потому, что не испугался, не заорал. А ещё поддерживал молодых пацанов, чтоб они не охренели от увиденного. Просто понимал: начни я сейчас орать от боли – парни тоже морально поплывут. И мы все вместе останемся двухсотыми в том сарае.
– В каком сарае?
Паша долго молчит. Ужас, как долго. Будто радио «Паша» закончило свою трансляцию. Помехи на этой частоте.
За окном снова спускаются сумерки бесконечной питерской осени-зимы.
Может, зря я спросила? Может, это чересчур? Может, достаточно искать общий таганрогский знаменатель и хохотать над всем подряд?
Но я смотрю на Пашу и понимаю – не зря. Ему это тоже надо. Может быть, ему это надо больше, чем мне – чтобы разглядеть ТАМ что-то, до сих пор не замеченное.
А потом Паша начинает говорить. Совсем другим – глухим – голосом. Смотрит мимо. Будто возвращается туда.
– Мы сражались без передышки. Почти каждый день что-то штурмовали. Называлось это «пинг-понг». Наша артиллерия стреляет, противник отвечает. И наоборот. В группе нас было десять. Старший – двадцатисемилетний Кузня. Такой пацан – сдружил нас всех, мы были там семьёй. Ни разу не поругались, всё чётко всегда: воду из отравленных колодцев не пьём; кто-то несёт баклажки, кто-то – хлеб, кто-то – сухпаи; этот идёт вперёд, этот прикрывает с тыла.
В тот день мы шли в наступление. Проходили через разрушенный дом. Увидели справа врага. Завязался бой. Нас начали обстреливать. Я шёл последним – решил придавить врага огнём, чтобы наши ребята попробовали пробежать вперед. Поставил пулемёт, начал стрелять. Но в тот же момент у меня над головой, в двух-трёх сантиметрах, просвистели две пули. Попали в трубу и кирпич, на котором стоял пулемёт. Я скинул пулемёт и упал на землю.
Пробежал чуть вперёд, подтянулся к группе – ребята как раз зашли в разрушенный дом. В группе был казах. Он и позывной себе взял по национальности. У Казаха был автомат с подствольником. Я говорю: «Давай, я буду из пулемёта стрелять, а ты попробуй с подствольника им туда закинуть».
Начал стрелять очередью – Казах, поймав момент, поднимается и стреляет. Мы оба тут же упали на землю. Скрываемся от огня. Тут Казах говорит: «Меня подстрелили». А я и не понял, что его ранили.
Обежал за стенкой, чтобы не подстрелили и меня, снял с Казаха бронежилет, вижу – пуля зашла под ключицей и вышла где-то под лопаткой. Подлетели другие ребята – один уколол Казаху промедол. Я разорвал его китель, майку, ребята наложили и-пэ-пэшку[1], перевязали.
По нам всё это время стреляли. Мы решили отступить. Но в тот же момент со стороны дороги по нам начала стрелять другая группа; гранаты взрывались совсем рядом. Там были деревья, и они мешали – что-то не долетало, что-то отскакивало.
…А дом был высокий – у него цокольный этаж почти метр, плюс ещё окно – метра два было высоты. Я говорю Казаху: «Опирайся на меня. Пацаны нас прикроют».
Мы потихоньку Казаха спустили. Рядом с домом рос орех – не слишком большой, но ветвистый, и около него сарайчик – разрушенный, без крыши, саманный; чтобы с правой стороны нас не могли обстрелять и слева не достали – мы решили уйти в этот сарай, а уже оттуда, через дома, уходить на свои позиции.
Я взял Казаха под руку; пацаны начали стрелять по правой стороне. Слева пока было тихо. И тут мне под ноги прилетел вог[2]…
…И – как в фильмах. Стоп-кадр. Все чёрно-белое, левая нога выше правой, в районе колена штаны разорваны. Я понял, что ноги нет. Или, может, там осколки, куски мышц вырваны… и всё. Я упал.
Когда прилетел вог, Казах успел забежать в сарай. Крикнул пацанам, что в меня попали. Подлетели мужики из нашей группы, Зёма и Вязь, стянули с меня бронежилет. Вязь накрутил мой промедол: молодой пацан, двадцать три года – растерялся, не пробил капсулу, чтобы лекарство могло выйти…
Я не терял сознание. Боль была жгучая. Видел, что с ногой проблемы, но не понимал, насколько серьёзные. Зёма наложил мне жгут под коленкой, чтоб остановить кровь.
Я Вязю говорю: «Ты мне только дырку сделал, не проколол. Спокойно, смотри на меня; закручивай колпачок – теперь коли».
Вязь проколол мне свой промедол. И меня за руки втащили в сарай.
Обстреливали нас с а-гэ-эсов[3]. Спасибо дереву – оно хорошо укрывало. Но Вязь всё равно получил в руку и ногу осколки, а Зёме прилетело по ногам.
Они меня затащили в сарай, там уже сидел Седой с моим пулемётом, раненый Казах, раненый Туман. На улице стояли Санчо и Дед – держали правый фланг, чтобы к нам не подошли и не закидали сарай гранатами. Я лежал и слышал, как Зёма стонет возле сарая.
Места в сарае больше не было.
Через «зелёную» радиостанцию мы стали запрашивать помощь. У нас было четыре человека лёгких трёхсотых и один тяжёлый – я.
По рации нам ответили, что не могут подойти так близко – надо возвращаться поближе к своим.
Справа накрывали огнём, слева – гранатами. Ещё и АГС работал по нам. Если бы мы начали движение – нас бы просто размотали.
…Идти надо было где-то полкилометра. Но не по прямой, а через дома, окна, гаражи.
У меня нога натурально висела – я не смотрел на неё.
Всё это время на рации сидел Казах. Несмотря на ранение, поддерживал связь.
Седой с пулемётом, после моего ранения, выглядел очень испуганным. Не думал, что это так быстро – прилетает граната, и всё.
Я его успокаивал: «Ты что, брат? Держись! Не бойся. Ну подумаешь, культяпка. Но я живой! Все хорошо. Давай кулачок!» Пытался его поддержать…
Я получил ранение в 12:08. Два часа мы держали оборону. Отстреливались – и докладывали по рации, что нам нужна помощь. С соседней группы, слева – пацаны откликнулись. Их старший отправил трёх своих бойцов. Среди них был медик.
Они прибежали где-то в 12:50. Мне наложили два жгута – один выше колена, другой ниже.
Я видел, что пацаны что-то отрезают ножом, отвернулся – думал, они мне отрезали кусок ноги, чтоб не мучился. А оказалось, они просто кусок берца убрали, что мешал наложить жгут.
Через два часа пришла группа эвакуации, шесть человек. Меня переложили на тряпичные носилки. Пацаны из моей группы подавляли врага огнём, а ребята потащили меня через завалы.