Ирина Бабич – Когда судьба – не приговор. 3 (страница 11)
С искажённым бессилием лицом Олег отвернулся от взирающей на него сейчас с безразличием судьбы, уткнувшись в не уступающую ему в бледности полынь. Горько. Неизбывная вяжущая горечь во рту, в сердце. Измождённое, едва живое, оно молило о глотке если не жалости, то хотя бы простой воды, что навсегда, намертво затушила бы ещё тлеющие в нём угли.
Всё же уступившая ему в этом последнем желании рука потянула ремень на чересседельной сумке. Скользнувшие по уложенной внутри фляге с водой пальцы наткнулись на что-то шероховатое. На вынутой ладони – пара припорошенных пылью кусков рафинада. Оживившийся иноходец потянулся к любимому с недавних пор лакомству.
– И тебя приручила, – жалко усмехнулся жеребцу Олег. – Господи, как же нам теперь без неё?!
Главная аллея усадьбы, по которой судьба провела в его жизнь переиначившую её девочку, оказалась самой тяжкой частью дороги назад, в безвременное отныне существование без Оленьки.
Уже пешком, едва держась на ногах, ведя закусившего удила иноходца в поводу, Олег добрёл до парадного крыльца и, изнеможенный, повалился на нижнюю ступеньку.
Возвращающая силы ладонь легла на плечо. Глаза Олега встретились с чутким взглядом деликатно удержавшегося от вопроса названого отца.
– Вернулся, – понуро кивнул Олег безмолвному участию в его глазах. – Очень скоро и не у дел.
Презрев титул и степенность, князь опустился подле:
– Я могу чем-то помочь твоей беде?
– Едва ли вам либо кому-нибудь иному по плечу повлиять на бескомпромиссный выбор прозревшей девочки, – иронично усмехнулся безнадёжности его участи Олег.
– Увы, ты прав, – тягостно вздохнул в ответ удручённый своей беспомощностью Михаил Александрович. – Даже моему часто убедительному красноречию не по силам будет тягаться с письмом матери, что, следуя обещанию, я вручил девочке по окончании нашего разговора. Его строчки стали для Оленьки неопровержимыми доводами в защиту её выбора. Исполнив материнский завет, девочка отдала предпочтение и место в её сердце мужчине, всё же снискавшему милость судьбы, в конце концов вручившей ему заветную награду.
– Коль это было неизбежным, зачем судьба свела меня с нею?! – снова задался уже истерзавшим его вопросом Олег.
– Ты пеняешь судьбе за ниспосланное тебе испытание этой встречей?
– Мне впору счёт выставлять моей судьбе, – едко отметил Олег неприязнь с малых лет преследующего его жребия. – Но укорять её за подаренную мне знаковую встречу считаю кощунством, – стал благоговейным тон. – Если бы сейчас, зная заранее, каким будет исход, я вынужден был выбрать: остаться жить в сложившемся с годами и, казалось, невозмутимом оказиями мире или снова поверить себя знакомством с этой небывалой девочкой, ни мгновения не колеблясь, я выбрал бы последнее. Всю прежнюю жизнь я без доли сомнения отдал бы на откуп жребию за ещё хотя бы несколько дней подле неё. Но этому не бывать.
– Как говорится, время всё лечит, мой мальчик, – князь потрепал по плечу всем родного ему сейчас сына.
– Кому как ни вам доподлинно известно, насколько лживо это утверждение обывателей? – отстранившись от по-отечески ласковой руки, возмущённо возразил задетый за живое Олег.
– Да, – выдавил Михаил Александрович, – немилосердная судьба испытала меня чередой потерь, последняя из которых ещё сочащейся раной не оставляет моему сердцу даже шанса на забвение. Потому я, как никто иной, знаю, какую боль ты испытываешь.
– Я никоим образом не хочу оскорбить ваши чувства, –виновато опустил глаза Олег, – но едва ли можно сравнивать наши утраты. По воле требующего новых жертв провидения вы лишились горячо любимой дочери, я же, – с трудом глотнул он нещадно хлынувшие горлом чувства, – самого себя потерял. Отпустив её, словно часть собственного «я» оторвал по-живому, с кровью, – уронил голову в ладони Олег. – И как жить с зияющей внутри меня дырой, я не знаю.
Ржавым воротом ветхого колодца взвизгнула пружина часов. Их громогласным боем, точно замшелым обручем гулко ухнувшего на дно прохудившегося ведра, вдребезги разбито молчание комнаты. Подавленный единственной мыслью, Олег невольно вздрогнул. В сумерках, в угольях камина, в сердце истлевал закат – закат его полного надежд, но завершившегося крахом дня, закат канувших в лету и уже не воскрешённых пламенем заветного желания отношений, закат испепелённых обидой чувств самого дорогого ему человека, до которого не достучалось сегодня его разбитое сердце, охрипшее в тщетных попытках докричаться до её «я», предрешившего участь обоих.
Ему, опустошённому неравной борьбой, не достало слов в ответ на упрёки и обвинения девочки, впервые лицом к лицу столкнувшейся с завидующей счастливым людям судьбой. Слова. Сколько их написано за два с лишним месяца. Но нет им веры. Обрывками остались они на полу, попранные ногами и её сердцем. Оглушённое обрушенным на него исподтишка ударом, глухое к накликавшим страшную беду устам, оно увидело спасение в единственном лекарстве от неизлечимого недуга – в забвении.
Тебе же, чьи слова в роковой день стали обухом для её презревшего всё былое сердца, уготована незавидная участь – стать его аптекарем, чья неукоснительная обязанность – по прописанному сегодня рецепту ежедневно потчевать пациента вяжущей язык микстурой – нерушимым молчанием о тебе, о твоих желаниях и чувствах. Тебе одному под силу приготовить для неё заветное снадобье – бездонную чашу невозмутимого покоя, чью гладь никогда не всколыхнёт ни твой мятежный взгляд, ни звук твоего взволнованного голоса, ни строки твоего нежного письма. По силам ли это твоему сердцу? Сердцу, которое некому и нечем врачевать. Найдётся ли лекарство для иссушённых вынужденно данным обетом молчания губ?
В преследующем его сегодня желании утолить изведшую уста и душу жажду Олег обвёл взглядом сумрачную комнату. На каминной полке – без барского приказа оставленная слугой бутылка вина. Удручённая усмешка в который раз тронула губы: он презирал этот предпочитаемый многими способ избавиться от ноющей в груди боли. Средство для слабых духом. На короткое время усыпляя мятежные мысли, здравый смысл, оно будоражит кровь, отравляя измождённое болью сердце ядом жалости к себе, постыдной для мужчины жалости.
Он с достоинством шагнул мимо шарлатанской панацеи от его недуга. Выпив всё до последней капли, не забыться. Не убить этим зельем память, что не уязвлёнными отравой обиды устами выговаривает воскрешающее её заклятие: «Оленька».
Взгляд остановился на бюро красного дерева, у которого с завидным постоянством почти три месяца Олег коротал время за упражнениями в нежном слоге писем. В нише – едва различимая в темноте оправленная в серебро чернильница с остатками исчерпанного за эти дни пусть не кроваво-винного, а иссиня-чёрного бальзама, которым Олег пытался лечить своё сердце, на чью чудодейственную силу ещё возлагал надежду.
Окунув перо в чернила, рука привычным движением вывела на верхнем листе несколько сплетённых в единое слово витиеватых букв.
– Я всё ещё жив, – глухо выговорил Олег. – Твоим именем.
Дрогнув в каком-то намерении, пальцы стиснули перо. Скрипнув от усердия, оно заметалось по озадаченной рвением в неурочный час бумаге, изредка останавливаясь на несколько мгновений, от волнения неуклюже роняя уродующую листок кляксу или решительно перечёркивая гряду слов.
Смилостивившаяся над взмокшим от прилежания пером рука отпустила труженика в стеклянное пристанище. Негодуя на усталость, оно жалобно царапнуло дно.
На недавно девственно-чистом, а теперь испещрённом размышлениями мужского сердца листе, среди чернильного хаоса – дюжина исповедальных строк:
– Барин! – вывел из забытья оставшегося после конного променада в беседке Олега оклик камердинера.
Невольно дрогнув от неожиданности, пальцы выронили карандаш с жалким остатком грифеля. Тот скатился в жёлоб исписанных витиеватым почерком страниц записной книжки.
– Ваше благородие, – голос раздался ближе. – Михаил Александрович тревожатся, – остановившийся в паре шагов слуга извиняющимся тоном предупредил недовольство Олега, всё-таки обратившего на него взгляд. – Завтрак, как водится, уже накрыт, а вас всё нет с прогулки, – деликатно пояснил он причину беспокойства.
– Ступай обратно, Максим, – бесцветным голосом ответил Олег, едва опомнившийся от мыслей, всякий раз одолевавших его в заветной беседке, где ещё недавно и уже так давно рядом был самый дорогой его казнённому сердцу человек. – Доложи его сиятельству, что приду в дом с минуты на минуту. Негоже огорчать князя треволнениями хотя бы в такой день, – попенял он самому себе.
Понурый взгляд упал на покоящуюся на дубовой скамье книжку. Пальцы выловили из бумажной ложбинки невзрачный карандаш. Влажная смола глаз прикипела к избороздившим страницу строчкам: