Ирина Бабич – Когда судьба – не приговор. 3 (страница 10)
Сознание угасало. Последним, что запечатлела её память, был приближавшийся, прихрамывая, к княжне, взбешённый прапорщик. Он поспешно опустился на колено рядом, рванул ворот её шубки, осмотрел рану и перевязал платком. Жандарм приподнял голову Ольги, захвативший горсть снега, потёр её бескровное лицо. С глухим стоном девушка открыла глаза. Замутнённый взгляд встретился с беспристрастным взглядом.
Девушка машинально села, опершись на левую руку, и виновато потупилась. Ледяные пальцы жандарма стиснули её подбородок, заставляя поднять голову:
– Извольте смотреть мне в глаза, мадемуазель! Я намерен услышать объяснение вашего нелепого поступка.
– Ваше благородие вынудили меня так поступить, – нашла в себе силы выговорить девушка в ответ.
– Неслыханное обвинение! И вы заявляете это после того, как я проявил к вам дружеские чувства, снисходительно, более того, с готовностью потакал предосудительным просьбам?! Я не подал вам повода видеть во мне врага! Что же заставило вас стрелять, дабы избавиться от моего ненавязчивого общества?
Вздрогнув от рвущихся рыданий, девушка воскликнула:
– Сжальтесь! Не мучьте меня больше! Вам доставили приказ о моём аресте, так покончите же скорее с положенными в подобных случаях гнусными формальностями.
Пришедший в замешательство прапорщик недоумённым взглядом взирал на измученную девушку.
– С чего вы взяли, что я получил такой приказ?
– Довольно, – с неприязнью прервала Ольга игравшего, как ей казалось, неведение офицера. – Вручивший вам пакет жандарм, верно, выказывающий усердие в службе, вероятно, ещё вчера донёс начальству о нарушении вами обязанностей. Гнев последнего не заставил себя ждать. Приказ о моём аресте в ваших руках. Представлявшийся безупречным замысел Сони провалился, – стих до шёпота её голос. – Сколь наивно мы обе полагали, что нас невозможно разоблачить.
Она осеклась, уловив во взгляде офицера живой интерес к её последним словам. Он достал из-за обшлага рукава и подал ей листок:
– Прочтите. Уверен, вам будет любопытно узнать, какой пустяк напугал вас так, что, утратив в панике выдержку, вы скомпрометировали себя и подругу.
Одеревеневшие пальцы Ольги развернули мятый листок,
на котором лишь одна фраза:
– Вчера я отправил офицеру, в чьём подчинении служу, рапорт в надежде выхлопотать отпуск, искушаемый желанием заручиться вашим согласием провести его в столице. Однако вы сочли моё общество столь обременительным, – дала о себе знать нанесённая девушкой обида, – что…
– Пощадите! – вырвалось из побелевших уст Ольги.
– Боюсь, я услышал непростительно много, – прапорщик качнул головой. – Как же прискорбно сознавать, что девушка, которую давеча я считал образчиком непосредственности и женственности, в самом деле двуличное, коварное существо, – с нескрываемым презрением отвернул он лицо.
– Поверьте, это не так! – с мольбой о прощении стиснула его руку Ольга.
– Увы, я больше не смогу вам поверить, – категоричным отказом ответил ей отнявший руку офицер. – За моё дружеское расположение вы отплатили чёрной неблагодарностью! – голос взорвался негодованием. – Вы использовали меня в гнусных целях, посмеиваясь за спиной наивного простака.
– Клянусь, вы ошибаетесь!
– Довольно, – отрезал офицер. – Пока я умилялся елейной обложкой, упуская из виду содержимое, за моей спиной с моего молчаливого согласия совершено вопиющее преступление. Так не смейте же просить меня о пощаде!
Девушка безутешно плакала. Её горе и беспомощность всё же тронули прапорщика, хоть тот упрямо не подавал виду.
– Вам должно справедливо оценить положение, в котором вы оказались, – заговорил он смягчившимся тоном. – Обычно мне претят нравоучения, но сейчас я просто вынужден вам напомнить, что в случившемся виноваты только вы. Имейте мужество признать это. Давеча, питающий к вам симпатию, я увещевал ваше сиятельство, – язвили его слова, – не связывать жизнь с заговором, но вы, страшно подумать, окунулись в этот омут слишком глубоко. Мне жаль вас, – отвёл он в сторону взгляд. – Я предостерегал вас от опрометчивого шага, большее же мне не по силам.
– Заклинаю, пощадите! – молит жандарма уповающий на его милость девичий взгляд. – Позвольте мне вернуться в моё затворничество. Ведь вам не ведомо, о каком преступлении я имела неосторожность обмолвиться и какова моя ничтожная роль в его совершении. Будьте великодушны, похороните всё услышанное в памяти, и я до смертного часа стану почитать вас самым благородным человеком.
Жандарм неумолимо качнул головой.
– К моему неподдельному сожалению, случившемуся меж нами есть свидетель, – досадливо поморщился он. – Я должен буду объяснить начальнику причины моей погони за вами, что повлечёт необходимость доложить об обстоятельствах нашего знакомства. Вскроется мой проступок – позволенная вашему сиятельству встреча с подругой. Так или иначе, будет учинён розыск. Посему, дабы не усугублять нашей обоюдной вины, считаю должным препроводить вас к следователю.
Ольга уже не слышала его. Её будущность летела в бездну, откуда нет возврата.
Прапорщик тронул её плечо:
– Единственное, чем я могу и соглашаюсь помочь вашему сиятельству, это не опровергать ни одного вашего слова в ответ на вопросы следователя. Говорите всё, что сочтёте нужным для своей пользы.
Девушка пошатнулась и лишилась чувств.
Она очнулась в просторной квадратной комнате. Кто-то, должно быть, привезший её прапорщик усадил изнеможенную девушку в глубокое кожаное кресло. Поодаль крытый зелёным сукном дубовый стол, по обеим сторонам нагромождены друг на друга сафьяновые папки.
Ольга повела головой в сторону. По воспалённым глазам больно полоснуло пламя поленьев, зловеще потрескивающих в камине из серого мрамора. Она невольно прикрыла припухшие веки, без сил уронила голову на спинку кресла. Влажные пряди падали на меловое лицо. Правый рукав амазонки багрился кровью. Нижняя губа закушена от боли.
Всё же унявшее её озноб тепло камина за спиной, мерный ход бронзовых часов на его мраморной полке, блики свечей угомонили путающиеся мысли.
Желанную тишину и покой потревожили чьи-то шаги и голос доставившего её сюда жандарма:
– Ваше благородие, я явился с докладом о происшествии.
Девичьего подбородка коснулись холодные пальцы.
– Оленька?! – воспалённый мужской голос громом среди ясного неба разорвал оцепенение поникшей княжны.
Объятые тревогой ресницы взметнулись, и вздрогнувшая девушка обмерла: ей в глаза, не смея верить своим, смотрел Олег Золотницкий. Бездыханная от страха, стиснувшего горло, навалившегося на плечи, почти раздавившего, страха встречи, которой она бежала столько лет, Ольга пыталась понять, бред ли это, плод ли её воспалённого воображения, страшный сон или невероятная явь, всё больше убеждаясь в последнем.
– Вы, – с отчаянием выдавили помертвевшие уста всего одно слово, слишком короткое, чтобы вместить упрёк жребию.
– Стало быть, провидению было угодно снизойти-таки к моим бесчисленным молитвам увидеть тебя снова, Оленька, – не в силах оторвать ошеломлённого взгляда от её мертвенно-бледного лица, выговорил наконец Золотницкий.
Обескураженная мужская память метнулась в роковой августовский день …
ЖРЕБИЙ БРОШЕН (интерквел)
Сведённая судорогой отчаяния рука натянула поводья взмыленного коня. Багряные линии перечеркнули ладонь. Олег машинально повёл взглядом по руке. Зацепенела и только. Не больно. Не то что сердцу, столько времени стиснутому нещадно саднящими его путами.
Отвержен, а разорвать фатальную привязанность сил так и не нашлось. Оттого, верно, так тесно в груди. Отдышаться бы. Затёкшие, нехотя повинующиеся пальцы нервно дёрнули воротник мундира. Скользнувшая по запястью, упала в траву оборванная пуговица. Олег с трудом глотнул першащий в горле комок. Спешился. Уже без сил опустился в поникшую под копытами и сапогами траву, как когда-то … подле впервые испытанной судьбой девочки.
Нынче он, бывалый мужчина, тоже оказался уязвимым и беспомощным. Не по плечу ему её давешнее безапелляционное требование, не по силам её забыть. И зажмурившись до ломоты в висках, по-прежнему видит он её не замутнённые фальшью, глядящие в самую душу глаза. И оглушённый вынесенным ему раз и навсегда непоколебимым приговором, всё ещё слышит её так недавно трогающий нотками детской непосредственности голос. И обязанные её неумолимым приказом молчать, снова ослушавшиеся губы выговаривают: «Оленька».
Не забыться. Невмоготу вычеркнуть, вымарать это имя с несколькими часами ранее ожесточённой рукой перелистнутой страницы перевернувшейся вверх дном жизни. Уста и сердце усердно творят благоговейно запечатлённую на ней молитву в семь букв, за которой грядёт кипа монотонно сменяющих друг друга листов, одинаково пустых без неё.
Не совладав с глухим голосом отчаяния, вырвавшимся из ноющей непреходящей болью груди, упав навзничь, он смотрел в никуда. Над ним – оловянное небо без единого луча солнца, гравирующего золотом лазурь, без выписывающих на ней вензеля перьев-облачков, без намёка на проблеск надежды в водворившемся вокруг него насупленном безмолвии.
Пасмурно и постыло, как в его душе. И уже ничего не поправить, не изменить. Час назад он сам предопределил свою участь, связав истошно взывающие о пощаде чувства словом чести, обрёкшим его на бессрочное изгнание из её жизни.