Ирина Алябьева – Осколки (страница 6)

– О, боги! От границы с Бесовыми землями меньше версты, а ты оружие без присмотра бросаешь! Я разведу костёр!

– А я попробую стоя облегчиться «по-маленькому». И я еще не знаю, кому из нас будет сложнее! – С этими словами, расстегнув штаны, Добран рухнул на землю и залился безудержным хохотом.

Белогор стоял на холме и осматривал окрестности. У его ног, со спущенными штанами, посапывал Добран, так и не сумевший одолеть коварное притяжение земли.

Вечерело, на небе загорались первые звезды. Пьяное бормотание Добрана, которое с натяжкой можно было назвать песней, доносило обрывки навязчивой мелодии из харчевни и начинало невыносимо раздражать Белогора.

– Нужно расставить ловушки! – Белогор взглянул на спящего друга, словно ища одобрения, и пошел ставить метки.

Добран тонул в липком омуте дурман-воды, и прошлое, словно призрачный театр теней, разворачивалось перед его внутренним взором. Вот она, его зазноба, полуобнаженная, юная богиня, сотканная из света и зимней прохлады. 2766 год, юность дышит в затылок, а в крови бушует ураган гормонов. Он, мальчишка, ослепленный ее русой красотой. Каждый поцелуй в шею – укол блаженства, дурманящий аромат ее кожи и волос. Она смеялась – звонко, беззаботно, а по ее

телу бежали мурашки, словно от прикосновения самой зимы. Первая ночь… Он помнил все до мельчайших деталей, словно выгравированное на хрустале памяти.

Зимним вечером, как видение, она постучалась в его дверь. Нежданная гостья, укравшаяся от школьных занятий, чтобы разделить с ним этот миг. Он, ошеломленный, провел ее наверх, и после долгой прелюдии из украденных

поцелуев, уложил на смятую постель. Красавица уже была полуобнаженная, на ней оставались только трусики:

– Как так, ты уже голая, а на мне еще столько одежды? – шутливо проговорил Добран, в надежде разрядить обстановку.

В мгновение ока сбросил с себя оковы одежды, оставшись лишь в фамильных трусах. Ее улыбка опалила его щеки румянцем смущения. Воистину, она была воплощением красоты. Аккуратные груди, увенчанные розовыми, юными бутонами сосков, заставляли сердце биться в бешеном ритме. Его охватило неукротимое желание – заполнить ее собой до краев, раствориться в ее сущности, оставив там нетленную частицу себя. Но неопытность и лишь пыльные страницы эротических трактатов были его нерадивыми наставниками в этот миг. Он силился источать уверенность, дабы завоевать ее доверие, "специалист в семенных трусах", – усмехнулся он про себя, пытаясь скрыть дрожь волнения.

Неодолимо влекло к ней, хотелось как можно скорее ощутить в объятиях ее юную, трепетную невинность. Добран накрыл ее своим телом, осыпая грудь жаркими, трепетными поцелуями. Смущенная румянцем, она потянулась к выключателю, погружая комнату в спасительную тьму. Лишь мрак стал свидетелем ее обнаженного тела. Он пытался войти в неё осторожно, почти благоговейно, но раз за разом промахивался. С каждым неудачным движением напряжение скручивало нервы в тугой узел. "Надо что-то менять," – промелькнуло в голове у Добрана. Он попросил девушку встать на четвереньки, в надежде, что в этой позе запретная дверь наконец откроется. Но девственность упрямо хранила свои тайны, и очередная попытка растворилась в тишине, не принеся желаемого результата. Сначала любимая тихонько засмеялась, словно предвкушая шалость, а затем потянула его за собой, увлекая в объятия. Секунду спустя она уже лежала под ним, перехватывая инициативу. Но едва он проник в ее лоно, игривость сменилась мукой. Острая, разрывающая боль пронзила ее, словно тысячи осколков вонзились в плоть. Добран ощутил, как ее объятия превратились в стальные тиски. "Боги, лишь бы она не видела моего лица," – пронеслось в его голове, когда боль отозвалась и в его теле.

– Ты что, совсем ничего не чувствуешь?! – прорезал тишину грубый голос парня, обжигая кожу девушки, словно лезвие.

– Да ты… издеваешься? – выдохнула она, и этот хриплый шепот эхом отразился в его душе.

Добран начал двигаться медленно, осторожно. В каждом его движении сквозила надежда, робкая и трепетная, что он делает все правильно.

– Просто обними меня, девочка моя… – прошептал он, и в голосе его слышался почти животный страх. Страх причинить ей боль, увидеть кровь на белых простынях. Его же самого сдавливало в «тиски», грозящие разорвать его на части.

– Скоро кольцо расширится, – задумчиво проронил парень, слова эхом отозвались из глубин прочитанных эротических книг.

Они двигались в медленном нежном ритме, признаваясь друг другу в любви. Добран, ведомый порывом изменить ощущение, приподнял ее, желая перевернуть на себя. Но в глазах девушки вспыхнул испуг, и влага внезапно обожгла его тело. Прижав руки к лицу, она упала к нему на грудь.

– Прости, – тихо проговорил она.

– Все нормально – ответил Добран, думая, что он что-то не так сделал. И это кровь хлынула на него в таком количестве.

Девушка засмущалась и быстро оделась. Добран твердо решил проводить ее, словно оберегая сокровище. Теперь, когда она доверила ему свою невинность, любовь его разгорелась с новой, неистовой силой. "О боги Нави, Яви и Прави, как излить ей всю глубину моей любви?" – терзался Добран, шагая рядом с ней по хрустящей от мороза дороге. У самых дверей он заключил ее в объятия и поцеловал, вкладывая в этот поцелуй все трепетное волнение, всю нежность и преданность. Расставание давалось невыносимо тяжело, но время неумолимо подгоняло, и он, скрепя сердце, разжал объятия, лишь напоследок взмахнув рукой. Вслед ему прозвучал тихий, словно шепот ветра, голос: – Добран, милый, обернись…Он обернулся и увидел, как она пускает воздушный поцелуй. Парень улыбнулся, и побежал окрыленный домой. Его первую любовь звали Ведана.

Улыбка озаряла сонное лицо Добрана, но похмельный молот обрушился на него, впечатывая обратно в суровую явь. Тяжкое пробуждение накатывало волнами. Ночь перевалила за середину, костёр, потрескивая, плясал под звёздным пологом, высвечивая окрестности холма. Издалека доносились переклички ночных тварей.

Эту зыбкую идиллию разорвал скрипучий, почти загробный голос Добрана.

– О святые духи предков моих! Боги Яви, Прави и Нави! За что мне эта кара?! О, моя многострадальная головушка… Белогор, чтоб тебя… Словно чёрт во рту наследил! Спасибо хоть, в штаны не напрудил! – Последовала пауза, во время которой Добран провёл тщательный осмотр. – Фух, и по-большому пронесло. – С гордостью констатировал он, ощупывая лицо. Замешкался, судорожно пытаясь найти хоть каплю влаги, хоть что-то, способное утолить эту адскую засуху. – Так, а где наш герой-то? – Окинув взглядом холм и прилегающую территорию и не обнаружив Белогора, он принялся яростно шарить вокруг, надеясь отыскать хоть немного воды, чтобы затушить бушующий в горле пожар.

Добран рыскал повсюду, пару раз скатился со всех сторон холма, высматривая хотя бы жалкую лужицу. Но положение оставалось неизменным, а жажда словно тисками сжимала горло. Так продолжалось до тех пор, пока поиски не были прерваны еле слышным, но отчётливым голосом:

– Добран, милый, обернись… – Голос был обманчиво приятным и ласкал слух.

Добран замер, словно громом поражённый. Казалось, он забыл о жажде, и грань между сном и явью окончательно стёрлась. Единственным его желанием было обернуться.

– Добран, милый, обернись… – Голос звучал всё ближе.

Добран перестал дышать. Он слышал, как приближаются чёткие удары женских каблуков.

– Пять… четыре… три… – Беззвучно шептал Добран, отсчитывая мгновения в голове.

– Добран, милый, обернись… – Голос шептал прямо над ухом.

– Два… ОДИН! – Тишина застыла в воздухе. Глухой удар и звук капающей крови разорвали ночную тишину. Идеально ровно, словно по линейке, электролезвие снесло голову твари.

– Да, дорогая! – С улыбкой на лице, Добран стоял, повернувшись к поверженному чудовищу, с мечом в руке.

Клинок застыл на месте, где секунду назад была голова. Существо продолжало стоять, словно невидимые нити удерживали безголовое, уродливое тело. Оно напоминало лысую обезьяну, соски были проколоты кольцами, а ниже поясницы рос хвост, заканчивающийся треугольным наростом. Ноги были изуродованы копытами и покрыты густой, грязной шерстью до самого пояса. Отдельно лежащая голова также не вызывала желания поднять её – обезьяний оскал с дефектной нижней челюстью обнажал клыки, выступающие дальше носа. Рога, словно корона, венчали голову существа, а взгляд отвратительных козлиных глаз был застывшим и пустым.

Добран убрал меч и наклонился к существу, хотя и так было ясно, что оно больше не поднимется. И вдруг его словно молнией пронзила мысль: «Белогор!»

Превозмогая усталость, он побежал к вершине холма, откуда доносились звон мечей и дикий смех бесов. На холме раздавался голос Белогора:

– Мерзкие твари, где Добран? – Он филигранно отбивался от наседающих чертей двумя мечами.

Но черти не пытались его убить. Они держались на безопасном расстоянии и откровенно издевались, показывая отрубленные конечности Добрана. Бесы бросали куски тел в Белогора, приговаривая:

– Ты виноват! Ты виноват! Из-за тебя погиб твой друг! Забыл, Белогор, нас

манит запах дурман-воды! Мы чуем его за километры! А ты его прямо на холме для нас оставил! Мы его всю ночь рвали! А теперь по частям тебе отдаём!