Ирина Алябьева – Осколки (страница 3)

В нескольких метрах от них, неестественно вывернувшись, лежал сослуживец с оторванными ногами. Белогор рванулся к нему.

– Добран, жгуты! Срочно, нужно пережать бедренную артерию! – кричал он, лихорадочно ощупывая раны.

Добран бросился к раненому и, дрожащими руками, принялся затягивать жгуты на окровавленных обрубках.

– Я живой, ребята, я живой! – хрипел солдат, голос его слабел с каждой секундой. Кровь, не дожидаясь жгутов, сочилась сквозь пальцы, а в глазах медленно гас свет. Добран, с усилием сомкнув веки мертвого бойца, развязал жгуты. Друзья, оглушённые и подавленные, молча закурили. Свист пуль, казалось, усилился, но в голове царила звенящая пустота.

– Жаль парня! Знал его, Добран? – Белогор смотрел невидящим взглядом перед собой.

– Да, из Старой Ладоги он. – тихо ответил Добран.

– А тебе-то что до этого города? – Белогор повернул к нему осунувшееся лицо.

– Я там родился. – признался Добран.

– Ого, а я слышал, что это крупный порт. – Белогор достал из кармана помятую пачку, выудил сигарету, прикурил и затянулся едким дымом.

– А ты Ведану помнишь? Слышал что-нибудь о ней? – вопрос сорвался с губ Добрана непроизвольно.

– Да ты что, Добран, я свалил оттуда задолго до тебя. Это у тебя надо

спрашивать! Небось, виды имеешь на мою сестру? Она не для окопной жизни, ей принца подавай.

– Возможно… – Добран заметно помрачнел. Белогор ободряюще похлопал его по плечу.

– Не грусти, найдём тебе бабу после этой заварухи.

– Лучше сразу двух! – Добран попытался выдавить улыбку.

– Ладно, давай обшарим тело, вдруг что пригодится. – Белогор принялся шарить по карманам убитого.

– Ты чего ищешь, Добран? – не отрывая взгляда от его рук, спросил Белогор.

– Да у меня ботинок порвался, хочу найти его правую ногу.

Лицо Белогора исказила гримаса недоумения, но, бросив взгляд на изувеченное тело, он разразился истерическим хохотом, а Добран, откинувшись на спину, поддержал его.

– Боюсь, не найдёшь уже, такой взрыв был, она, наверное, уже в окопе у супостата! – смех оборвался внезапно, заглушённый очередным разрывом. – Ладно, хватит ржать, полезай, посмотри, что там. И, Добран, прошу тебя, осторожнее. – Добран схватил бинокль и, пригнувшись, пополз из окопа. Перебравшись в свежую воронку, залёг и, прильнув к окулярам, стал осматривать низину.

– Ага, ползут гады! Ну ничего, сейчас я вам помогу увидеть предков.

– Что там? – донёсся приглушённый голос Белогора.

– Бегом к рации, скажи, чтобы ударили в квадрат номер восемь, справа от «рваного уха». Скажи, что опять прут!

Белогор, как ужаленный, сорвался с места и помчался к рации.

– Слушай мою команду! – орал он, сорвав голос. – Квадрат номер восемь, справа от «рваного уха»!

В ответ лишь сухое: «Принято!»

И спустя мгновение вдали раздалась долгожданная канонада. Белогор стремглав вернулся в воронку, чтобы увидеть результат.

– Слышишь, Добран, летят родимые! О, а наши гости засуетились, забегали, чуют! – Белогор впился взглядом в бинокль. Оглушительные хлопки, взметнувшиеся столбы дыма и земли заплясали перед глазами друзей.

– Ура, прямое попадание! – заорал Белогор. Земля вздрагивала от новых разрывов, и враг в панике откатывался назад в окопы.

– Ну что, съели, губошлёпы? О, Белогор, смотри… нога! – глаза Белогора полезли на лоб. Добран, виляя задом, пополз к цели.

– Ты совсем с ума сошёл, снайпер снимет! – Белогор пытался его остановить.

– Ботинок будет мой! – Добран упорно двигался вперёд.

– Ну ты псих! – Белогор беспомощно наблюдал за другом.

– Боги! Нет!– заорал Добран.

– Что, что случилось? Тебя ранило? Куда? – испугано спросил Белогор.

– Он, сука, левый. – Друзья залились опять истерическим смехом.

Белогор распахнул глаза, словно от удара, и резко сел, спину обдало липким холодным потом. Рассвет уже прокрался в щели между досками. Добран, напевая что-то веселое себе под нос, колдовал над шипящей яичницей.

– Как спалось, вояка? – Добран одарил коллегу широкой улыбкой. – Ты подскочил, будто собрался стометровку бежать!

Белогор помрачнел.

– Я вообще после войны плохо сплю… – В голосе слышалась глухая тоска. Он нутром чуял, что день будет полон тягостных предчувствий, рожденных кошмарным сном.

Белогор был закаленным в боях воином, которого не так-то просто было вывести из равновесия. Но сейчас, глядя на раскинувшуюся внизу долину, он невольно застыл в восхищении, и эта мимолетная детская радость на его лице заставила

Добрана на мгновение вспомнить те беззаботные времена, когда они были мальчишками.

– Пора, Белогор. Нам нужно спускаться.

– Погоди, Добран. Кикимора говорила, что никто не знает, кто посадил эти

цветы.

– И что ты хочешь этим сказать? Что найдется некто, кто станет собирать из них букеты? Я здесь не первый день живу, напомню тебе, хотя ты и сам знаешь, единственные гиганты в этих краях – Лешие. Но, мой дорогой друг, до них нам далеко. Владения Леших заканчиваются там, где обрывается лес. Так что соберись и спускайся.

Белогор очень ценил Добрана. Не раз тот спасал ему жизнь. Друзья с детства, они были связаны крепче стали. И стоило признать, что именно Добран был настоящим баловнем судьбы, отчаянным сорвиголовой. Он единственный, кто согласился разделить с ним это опасное, смертельно опасное предприятие, не сулившее никаких гарантий на возвращение в родной Миргород.

– Добран, спасибо тебе. Ты ведь единственный, кто не побоялся отправиться со мной в этот поход.

– Начни с тех драгоценных камней, которые ты обещал мне за компанию. А благодарности оставь для писак, они это дело любят.

– Ладно, молчи уж, за умного сойдешь.

Спустившись, они оказались у подножия гигантских цветов, воистину исполинских. Казалось, чтобы обхватить стебель, нужно было задействовать обе руки. Но прикасаться к ним не хотелось. Стебли, словно ощетинившиеся дикобразы, были густо усеяны огромными шипами.

– После вас, предводитель, – Добран галантно указал на колючую растительность.

– Смелость у вас сегодня не в почете, мой храбрый друг.

Сказать, что продираться сквозь заросли было сложно, – ничего не сказать.

Цветы, словно сговорившись, росли настолько плотно, что между шипами оставалось едва ли тридцать сантиметров. Одежда цеплялась за острые иглы: штаны, рубаха и даже кольчуга, призванная защищать, предательски пропускала колющие удары. Земля под ногами тоже не давала расслабиться: черная и вязкая, она источала тошнотворный запах гнилой травы и болота.

– Ну и угораздило же меня, кажется, я сапог в этой трясине оставил! Как так можно? Столько неземной красоты – и посреди жуткого болота. Пусть с холмов открывается дивный вид, но жить в этом цветочном царстве я бы ни за что не стал.

Белогор, надо что-то придумать.

День клонился к закату, тени сгущались.

– Пора разводить костёр, Добран. Неизвестно, кто позарится на это цветочное великолепие, и что может выползти из-под земли с наступлением ночи.

– Ладно, как только продерусь сквозь эти колючки до ближайшей поляны, начнём собирать хворост и обустраивать привал.

Но, к досаде путешественников, цветам не было конца, а вечер сгущался предательски быстро.

– Мне кажется, или цветы стали расти реже?

– И правда. Либо шипы уже не такие острые, либо я к ним привык. Скорее всего, это молодняк, недавно пробился, а значит, мы почти выбрались из этой цветочной западни, Белогор.

И в самом деле, цветы редели с каждой минутой. Но сумерки наступали ещё быстрее.

– Белогор, давай хоть факел зажжём, я в этой темноте уже ничего не вижу. Если я себе глаз выколю, вряд ли тебе такой компаньон пригодится. Да и девушку будет найти сложнее, я, в отличие от тебя, не готов всю жизнь провести с той, кого в школе встретил.