Ирин КаХр – По Цельсию до 1100 (страница 2)

Ведь каждый раз по окончании смены меня буквально раздирало желание действовать. Хотелось прыгать, бегать, петь, танцевать, просто орать от безумного восторга. И всё это, несмотря на изрядную степень усталости. Даже наоборот: чем сильнее я уставала, отработав тяжёлые двенадцать часов, тем мощнее разгоралась внутри меня оголтелая жажда жизни. И это тоже приходилось прятать.

Вот и сейчас, отвлекая себя от желания помурлыкать пришедшую на ум мелодию и от всё ещё зудящего плеча, я рассматривала выходящих из здания раздевалки.

За два года работы на комбинате я так и не смогла привыкнуть к тому, что ночные бдения, и не только они, делали людей похожими на зомби. И не просто похожими. Молчаливые, хмурые, с тёмными провалами пустых глаз. Никто меж собой не разговаривает, не улыбается ярким лучикам весеннего солнца, с автоматической сосредоточенностью ожидая автобуса. Ну, реально, зомби. Живые трупы.

А ведь я знала, что две женщины слева от меня — заядлые огородницы, и, встречаясь в городе на выходных, могли обсуждать огородные темы часами. В то время как здесь они стояли рядом, молча и почти не глядя друг на друга.

Илай Бай, крепкий, всегда гладко выбритый парнишка, заядлый любитель футбола. Аккуратно, словно замедленный бег трусцой, переминаясь с ноги на ногу, он каждый раз ждал автобуса куда сильнее, чем я. Потому что только дома мог узнать о результатах новых розыгрышей. Или чего там в футбольном мире происходит.

Мужчина-каланча и пухлая девушка-плюшка чуть впереди — встречаются. Выходя за проходную, девушка неизменно вешалась на локоть своего кавалера, и они уходили вместе в сторону автостоянок. Ходили слухи, что она увела мужчину из семьи, но скрывали отношения на работе они не поэтому. На комбинате запрещалось паре, неважно, законные это супруги или гражданский брак, работать в одной смене. Едва такое доходило до начальства, попавшихся тут же наказывали лишением части премии — восемьдесят процентов долой, и разводили по разным цехам или даже по разным бригадам. И всё потому, что отношения могут ухудшить работоспособность трудящихся, разлагая дисциплину.

Те, с кем я работала, стояли особняком и, наверно, выглядели самой оживлённой группой на всей автобусной остановке. Хотя обсуждаемая тема — работа и ещё триста шестьдесят пять раз работа — вызывала зевоту не только у меня.

Мимо, неуклюже толкнув в плечо и не извинившись, прошёл невысокий бородач.

— Привет, Игнэт! — вполголоса бросила я вслед, но он не оглянулся.

Игнэт Корташ. Мы с ним ходили вместе в один детский сад и считались закадычными друзьями. Убегая от воспитательницы за веранду, мы с упоением горланили там любимые песни и мечтали, что когда вырастем, убежим из страны, чтобы за границей петь для людей с настоящей сцены.

После садика мы даже пошли в одну школу, но через год родители Игнэта уехали и увезли его с собой. На долгие годы я потеряла друга детства из виду. Нашла здесь, на комбинате. Какое-то время мы даже общались. Я узнала, что за границей он всё-таки побывал и, как когда-то мечтал, пел в хоре. А вот почему ушёл, он не рассказывал, как и о том, что заставило его вернуться на родину. Да ещё и в родной город. Не думаю, что его тянуло поработать на нашем чудесном комбинате.

Почему вдруг перестали общаться — не помню. Вряд ли причиной могла стать наша попытка заняться сексом по пьяни. Хотя тогда именно он всё испортил. Сказал странную фразу, которую я полностью даже и не запомнила. Что-то типа: «счастлив тот мужчина, что знал свою женщину девочкой». Хотя, возможно, это звучало как-то иначе. Но главное, что упоминание о детстве меня отрезвило. Своё главное правило — не спать с друзьями — я нарушить не смогла. Но, насколько я помню, Игнэт не сильно-то и обиделся. По крайней мере, мы продолжали общаться, много болтая о книгах и музыке. Пока однажды он вдруг не ответил на е-мейл и стал игнорировать меня на работе. Впрочем, иной раз он ещё здоровался, но большую часть времени ходил как все остальные. Хмурый, нелюдимый, молчаливый.

Мои размышления прервала мастер смены. Подошла и молча сунула мне в руки записку. «Крайний срок сдачи инструментов ..., включительно. Невыполнение п2.3 Общей инструкции — сорок процентов премии».

Понимание, что в записке стоит сегодняшняя дата, прошибло меня до самого позвоночника. Мастер отдала мне бумажку, не утруждаясь объяснениями. Значит, она уже заранее решила, что накажет? И как я могла забыть про сдачу инструментов на проверку?!

— Имарис, ты куда? — крикнули вслед, едва я сорвалась с низкого старта в раздевалку.

— Спасать премию! — отмахнулась я. Конечно, я без вариантов опоздаю на автобус. Но, учитывая, что в этом месяце как раз из-за автобуса я уже потеряла два раза по пять процентов премии за опоздание на сменно-встречные собрания, позволить себе потерять ещё сорок я просто не могла.

— Что это? — кладовщицу явно не радовало моё появление в начале рабочего дня.

— Мои инструменты.

— Зачем?

— На проверку! — Предчувствуя, что разговор в духе двух глухих затянется и я опоздаю ещё и на дополнительный автобус тоже, я показала записку. — Вот, мне мастер напомнила! У меня сегодня последний день сдачи!

— Серьёзно? — после вопроса, заданного таким вот по-настоящему растерянным тоном, я засомневалась. И, глядя на то, как женщина торопливо защёлкала компьютерной мышкой, неуверенно пробормотала:

— Ну, раз мастер решила, значит...

— Вообще-то, инструменты вам сдавать только через неделю!

— Но... — я сама ещё раз перечитала мастерскую записку. Сегодняшняя дата из текста не исчезла.

— Наверно, какой-то сбой... — пожала плечами кладовщица, становясь в разы милее и спокойнее. Неужели почувствовала вину, что я прискакала сюда выполнять очередное дурацкое требование руководства комбината, упуская возможность оказаться дома пораньше? — Ну, давайте, давайте, я приму!

О записке и странном поведении мастера я думала ещё минут пять, пока, выйдя из здания, не увидела тот самый дополнительный автобус — готовый уехать. Впрыгнула на ходу. Благо водитель сделал широкий жест, чуть притормозил. Заскочив в гостеприимно распахнутые двери, я вцепилась в поручень, тяжело дыша. Всё-таки физическая подготовка для таких вот марафонов у меня очень слабая. И в школе, и в технаре, и даже в институте я сдавала все нормы исключительно на уровне «не пролететь по баллам».

Вот вся моя жизнь такая. Ну, не умею я укладываться в рамки. В одних мне тесно, в других — до размеров не дотягиваю. Точность — не мой конёк, абсолютно.

В детстве это, наверно, было не так уж критично. Дети все эксцентричны, кто больше, кто меньше. Стремление выделиться, пусть не поощрялось, но и не преследовалось. Самое серьёзное, что мог услышать детсадовец или школьник младших классов, это выговор в духе «Ну что же ты, будь как все!»

Дальше — сложнее. Ведь пресловутое «будь как все» становилось уже не директивой, а приказом, доведённым до абсурда. Помнится, последние два года школы меня даже кошмары преследовали. Во снах я, глядя в зеркало, видела вместо себя некую усреднённую, безликую фигуру. Усреднённую ото всех — и от девчонок, и от мальчишек. Жуть!

Ещё хуже стало здесь, на комбинате. Почти год я работала вообще без премии. Меня штрафовали за всё. Из списка совершённых нарушений я умудрилась избежать только одного — «Нарушение этической дисциплины», и то потому, что излишне яркая в поведении поначалу я отпугивала всех возможных кавалеров, а потом и сама отшивала осмелевших, боясь от общения с ними получить коллапс мозга. Ни один из них не тянул на вменяемого собеседника, а со стенами я могла пообщаться и без их участия или посредничества.

Говорят, человек привыкает ко всему. Я тоже человек и тоже сумела привыкнуть. Не научиться, но выковырять в своём словаре слово «надо». Вставать по будильнику в шесть утра после всего двух часов сна. Не задрёмывать от недосыпа на работе, глотая втихаря разнообразные таблетки и запивая их бешеными порциями кофе. Не ругаться с коллегами, потому что научилась игнорировать и косые взгляды, и словесные выпады. Научилась в буквальном смысле прикусывать язык, чтобы при общении с начальством не сказать лишнего. Хотя моё дурацкое «работала бы лучше — вы бы меня пристрелили, лишь бы не платить» мастер смены помнила до сих пор.

Приучилась не рваться всем помогать, чтобы не оказаться застуканной за выполнением непорученной работы. А сколько я объяснительных написала, прежде чем «научилась» выполнять порученную работу правильно?! Мне думается, в тот год не было ни единой смены, когда бы на сменно-встречном собрании я не услышала свою фамилию в связи с каким-нибудь нарушением или замечанием. Исправилась. «Вину свою признаю, впредь обязуюсь быть более внимательной». Пусть в большинстве случаев я в принципе и не была виновата. Ни на грамм! Но...

— Хорн, вот любите вы себя оправдывать! — сказала мне однажды старшая дневная мастер. А я, тогда ещё болтливая и безбашенная, лишь пожала плечами:

— А вы покажите мне человека, который в трезвом уме и твёрдой памяти согласится признать себя виноватым?

За год я потеряла и трезвый ум, и твёрдую память, и научилась, не задумываясь, писать любые объяснительные, признавая и вину, и собственную тупость, серость, и всё прочее, на что указывало начальство.