Ирин КаХр – По Цельсию до 1100 (страница 1)
Ирин КаХр
По Цельсию до 1100
ПРОЛОГ
Сирена ворвалась в сон, разрывая привычную тишину. Бомил подскочил на койке, спросонья не понимая, где верх, где низ. В комнатушке без окон — темно, хоть глаз выколи. Нащупал ботинки, натянул штаны, вылетел в коридор.
Там уже бежали люди. Учёные, инженеры, лаборанты. Их лица в мигающем свете аварийных ламп выглядели чужими, испуганными. Кто-то тащил ящики с бумагами, кто-то просто бежал, не понимая куда. За двенадцать лет работы здесь тревогу не включали ни разу.
— Что случилось? — он поймал за рукав пробегавшего лаборанта. Тот только помотал головой и вырвался.
В главном зале — амфитеатре, откуда они наблюдали за работой Вершителя, — уже стояли солдаты. Чужие, не из их охраны. В чёрной форме, с автоматами. Не двигались, не вмешивались, просто ждали.
Профессор Лапор стоял перед человеком в шинели без знаков различия и что-то доказывал, размахивая руками. Бомил подошёл ближе, услышал обрывки:
— не имеете права! Мы работаем по личному распоряжению! Объект номер один
— Проект закрыт, — голос человека в шинели звучал спокойно и негромко, но его слышали все. — Приказ Генсека.
Бомил замер. Генсека? Того самого, кто пришёл к власти в этом году? Того, кто, как говорили, сам обязан Вершителю своим постом?
— Все сотрудники, задействованные в проекте, подлежат немедленной эвакуации на базу Машрал, — продолжал человек в шинели, заглядывая в планшет. — С собой возможно взять только ручную кладь. Личные вещи. Любое сопротивление будет рассматриваться как акт неподчинения.
— А Объект? — голос профессора Лапора сорвался. — Что с Объектом?
— Объект номер один также подлежит эвакуации.
Бомил смотрел на профессора, на его побелевшие губы, на трясущиеся руки. Объект всегда оставался здесь. Объект — часть Вершителя. Без Объекта устройство не работало. Если Вершитель закрывают, зачем им Объект?
— Людей разделить, — человек в шинели оторвался от планшета. — Кто работал над проектом — тех наверх, грузить отдельно. Кто по сыворотке — в Машрал.
Бомил вздрогнул. Он числился по проекту. Вместе с профессором Лапором, вместе с теми, кто строил и испытывал Вершитель. Вместе с теми, кто видел, как устройство впервые включили здесь, на границе с Орбанией, в семьдесят девятом, когда он ещё нёс службу солдатом-срочником.
Он помнил тот день. Помнил, как загудела башня, как воздух сделался тяжёлым, как люди в посёлке по ту сторону границы вдруг замерли, а потом потом всё пошло не так. Эффект оказался кратковременным, переворот всё равно пришлось добивать танками, но сам факт — что можно заставить тысячи людей думать одинаково — потряс тогда всех.
Именно тогда профессор Лапор заметил его, простого солдата, и сказал: «Оставайся. Пригодишься». С тех пор Бомил жил здесь, в бетонных коридорах, слушая низкий гул башни, который никогда не прекращался. Гул означал, что Вершитель жив, что он ждёт своего часа, что где-то внизу, в клетке из металлических ферм, сидит человек и смотрит в пустоту.
— Пяст! — голос профессора выдернул его из воспоминаний. — Собирайся. Мы едем в Машрал.
— Но я по проекту...
— Теперь нет. — Лапор схватил его за руку, повёл к выходу. — Теперь мы все по сыворотке. Забудь про Вершитель. Его больше нет.
В коридоре, ведущем к пандусу, их обогнали солдаты. Они вели человека. Бомил узнал его сразу — видел много раз, когда тот стоял в клетке под конструкцией башни. Объект номер один. Худой, небритый, в мятом бушлате, который ему велик. Он шёл, не глядя по сторонам, не сопротивляясь, не замечая суматохи. Просто переставлял ноги.
И вдруг остановился.
Прямо напротив Бомила. Повернул голову и посмотрел на него.
Такого взгляда Бомил не видел никогда. Не боль, не страх, не отчаяние. Пустота. Выжженная, мёртвая пустота. Человек, которого использовали до дна.
Секунда. Может, две. Потом солдаты дёрнули Объекта за руки, и он пошёл дальше, туда же, куда собирали остальных. К выходу.
— Не смотри на него, — шепнул профессор Лапор. — Смотри вперёд. Забудь. Этого не существовало.
Бомил кивнул. Он уже понял правило.
Наверху, на плацу, горели прожектора. Грузовики с людьми и ящиками выстраивались в колонну. Бомил забрался в кузов последней машины, рядом с профессором и ещё несколькими учёными. Колонна тронулась, когда небо на востоке начало светлеть.
Он обернулся. Трёхэтажное здание комплекса уплывало назад, в нём гасли огни. Рядом с ним, пристроенная к стене, возвышалась кирпичная башня с кольцами наверху. Бомил знал, что внутри неё — пустота. Вершитель остался внизу, мёртвый, запечатанный. Кольца больше никогда не загудят.
Колонна уходила в рассвет, белые ночи Петира оставались позади.
Глава 1 ...чёрный лебедь, белый лишь во сне...
Тяжёлая и бесконечная от ожидания смена наконец закончилась. И народ потянулся в раздевалки. Скучным, молчаливым потоком. Идя в самом хвосте очереди, ведь моя рабочая точка находилась дальше всех, я изнывала от желания обогнать, ну или хотя бы попинать впереди идущих для ускорения. Но не делала этого. Не хотелось лишаться денег.
Рабочую дисциплину на комбинате регулировали только одним — премией. А точнее, её урезанием. Опоздал на смену — минус пять процентов, вошёл в раздевалку после смены раньше положенного — минус десять, поругался с коллегами — минус пятнадцать, вступил в спор с начальством — минус двадцать, не выполнил порученную работу — минус двадцать пять, выполнил непорученную — минус тридцать, застукали спящим — минус тридцать пять и так далее, до самого критичного — застали поющим, танцующим, читающим — минус сто. Таким темпом зарплата таяла на глазах.
Впрочем, так дисциплину регулировали почти повсеместно. Только в учебных учреждениях лишали накопленных за учёбу баллов, а на работе — денег.
Правда, последний пункт появился только лет двадцать пять-тридцать назад, ещё до становления Его Превосходительства Генсека первого. Так говорила мама. И, пусть этого не писали в учебниках Новейшей истории, я ей верила и жалела, что не помню то время. Наверно, было здорово.
Танцевать не только под Новый год, выходя на центральную площадь города всем коллективом комбината, и то лишь потому, что за это единственный раз в год делается надбавка к зарплате. Петь не только гимн в начале рабочей смены, а читать не только должностные и всякие там инструкции по охране труда.
Нет, дома никто не запрещал петь, танцевать или читать. Но в установленное время и, ни в коем случае не мешая соседям. Будто чтением их можно побеспокоить. Если только... Я хихикнула, представляя, как читаю «Мастера и Маргариту» вслух и в полный голос.
— Ты что? — тут же покосилась на меня рабочая с цеха. Я торопливо проглотила улыбку и опустила глаза в пол.
— Ничего! Просто мышечная судорога.
Да, улыбаться и смеяться — у нас тоже запрещено. Правда, негласно. Работа может и должна вызывать положительные эмоции, но нужно уметь использовать их для повышения производительности труда. В противном случае это может привести к ослаблению внимания и допущению ошибок. То есть «выполнение порученной работы неправильно — минус сорок пять процентов премии»! И неважно, что смена закончилась. Я на работе, пока не доберусь до дома. И если допущу недозволительную вольность, любой будет вправе накатать на меня докладную.
Хвост очереди втянул меня в медпункт.
— Фамилия? — строго спросила необъятная медсестра с повадками цербера.
— Хорн! — привычно выпалила я в ответ. Вторая девушка в халате сидела за столом. Она нашла мою фамилию в списках и снисходительно кивнула коллеге. Та тут же развернула меня боком и в одно касание приставленным прямо к одежде пневмошприцом сделала прививку. Очередную и обязательную. Их делают нам каждый день — в начале и конце смены. Говорят, что она профилактическая, от всех болезней. Лично я в это не верю. Хотя бы потому, что неизменно раз в два-три месяца простужаюсь. Но продолжаю «колоться» вместе со всеми. Исключительно из желания сохранить зарплату. «Отказ от прививки» — минус девяносто пять процентов премии. Так что если им не жалко тратить на меня недействующую вакцину, то я потерплю.
А терпеть приходится. Не знаю, как у остальных, а у меня место укола всегда дико чешется. Словно там вдруг посыпается пара десятков мелких паразитов, которые, ползая под кожей, вызывают невероятный зуд. На моё счастье, гадостное ощущение обычно проходит через полчаса, но и за это время я успевала разодрать плечо до кровавых царапин.
После медпункта народ наконец двинул в раздевалку. И я радостная понеслась вслед за всеми. Приняла душ. Украдкой заклеила лекарственным пластырем в очередной раз разодранное плечо. Переоделась. Хорошо ещё, что выход из раздевалки никак не регламентировался. Ждать очереди, чтобы выйти на улицу, я бы точно не смогла. А так, запихав спецовку комом в пакет, забросив на плечо сумку, я почти всегда первая выходила на свежий воздух. Особенно после ночной смены.
И пускай воздух на территории комбината вряд ли можно было назвать свежим, особенно когда иной день со стороны цеха переработки подванивало чем-то, вызывавшим рвотные рефлексы буквально у всех, всё равно я предпочитала пять-десять минут простоять на улице в ожидании автобуса, чем провести ещё хотя бы секунду внутри помещений.