Ирэн Блаватская – Уходя, не зарекайся 1 (страница 7)

Глава 2

Весь следующий день Ева не выходила у Салмана из головы. Чем бы он ни занимался — проверкой логистических отчетов, телефонными переговорами с европейцами или ленивым обходом владений, — перед его глазами неотступно стояло её бледное, искусанное в кровь лицо.

Ему не давала покоя мысль о том, как именно он взял её. В этом не было вины — Салман не знал, что это такое. В его системе координат отсутствовали сожаление, религиозный страх или банальная жалость к испуганной девчонке. Жалость он презирал, считая её клеймом слабаков. Это было другое чувство — темное, непривычное, не поддающееся логике, и эта неспособность контролировать собственные мысли его бесила.

Он слишком давно не испытывал ничего подлинного. Салман был уверен, что его сознание способно генерировать лишь три реакции: азарт погони, вкус победы и сытый триумф. Но сегодня его упрямо возвращало в ночную спальню.

Да, он смял её. Подчинил. И случись всё снова, он повторил бы это без секундного колебания, потому что привык брать то, что хочет. Но, возможно… случись это снова, он действовал бы иначе. Без той слепой, карающей ярости, которая едва не лишила его рассудка.

Вся его жизнь была войной. Руководствуясь принципом «разделяй и властвуй», Салман методично зачищал конкурентов и убирал бывших союзников, пока не замкнул на себе все теневые потоки региона. На этом пути у него не было права на ошибку. Он не прощал промахов и своим людям, карая за малейший намек на непослушание.

Больше всего Салман ненавидел трусость. Он искренне считал, что именно страх делает человека гнилым, толкая на предательство ради спасения шкуры. Он привык к тому, что сильные и опасные на первый взгляд мужчины ломались на допросах, ползали в ногах и сдавали близких.

Но эта русская спортсменка оказалась прочнее многих из них.

Салман ловил себя на том, что думает о ней с каким-то мазохистским упорством. Тонкая, хрупкая, физически беззащитная — но когда капкан захлопнулся, она не забилась в глухой истерике. Она молчала всю эту бесконечную, страшную ночь. Кусала губы, судорожно сжимала простыни, но не подарила ему ни одного просящего звука, ни единого знака капитуляции. Она смотрела на него взглядом, в котором сквозь ужас горела глухая, неукротимая ненависть.

Салман понимал: если бы Ева сдалась сразу, если бы разрыдалась и покорно приняла участь, она в ту же секунду растворилась бы в безликой массе рабынь и наложниц. Из тех, о ком забываешь, едва застегнув пуговицы на одежде. Он мгновенно потерял бы к ней интерес, списав как отработанный товар.

Но её тело было осквернено, а дух остался недосягаем.

Салман почувствовал в ней ту редкую, породистую внутреннюю силу, которую всегда ценил в людях больше всего. Эта готовность сломаться физически, но не склонить голову, загипнотизировала его. В груди снова зажегся опасный азарт. Он понял, что именно этой непокорностью она его и зацепила. Она не просто выжила — она заставила хищника думать о добыче с непривычным, жгучим уважением. И теперь ему было мало владеть её телом. Он хотел подчинить её душу.

Салман сдержал слово: отсюда действительно некуда было бежать. Спальня с шелковыми простынями и мрамором оказалась лишь декорацией для казни. Теперь её личным адом стала крошечная, душная комната в подвале. Окон здесь не было; не считая небольшого отверстия в стене , у самого потолка. Тусклая лампочка, упрятанная в железную решетку, монотонно отсчитывала часы одиночества.

Что делать? Этот вопрос пульсировал в висках. Сумма выкупа, которую назвал Салман, была астрономической. Есть ли вообще у Олега такие деньги? Ева мерила шагами тесный цементный пол, и каждый шаг отзывался тупой болью в измученном теле. Но даже если эта сумма существует… Захочет ли он отдать всё, что заработал, ради девчонки, с которой они встречались всего несколько месяцев? Ради сломанной вещи, в которую её превратили за одну ночь? Ева ловила себя на том, что уже ни в чем не уверена. Она больше не знала, имеет ли право надеяться.

Изнуряющее хождение от угла к углу, от стены к двери, было единственным способом удержаться на краю безумия. Эти метания не давали спасительных решений, но хотя бы немного притупляли первобытный ужас.

Если у неё и оставались детские иллюзии, то прошлая ночь их выжгла. Реальный мир оказался далек от ледовой арены, строгой матери и деспотичного тренера. На катке врагами были соперницы по сборной, конкурентки и предвзятые судьи. Там худшим исходом становился срыв каскада и потеря медали.

Мир оказался куда грязнее и страшнее. Он состоял из Салманов — расчетливых, беспощадных хищников, ломающих чужие жизни ради ощущения собственной власти. И сейчас Ева стояла перед этим человеком совершенно одна. Надеяться можно было только на себя. Слабое, почти ничтожное утешение для фигуристки, запертой под землей посреди чужой пустыни.

Просто сидеть и ждать выкупа — путь на плаху. Никто не гарантировал, что Олега не перехватят, что деньги дойдут или что Салман вообще оставит её в живых после передачи сумок с валютой. Слишком крупный свидетель. Ева стиснула кулаки, останавливаясь посреди камеры. Нужен был план «Б». Любой, даже самый безумный способ выбраться самостоятельно. Ей нужно было выжить.

Скрежет металла заставил её вздрогнуть. Ключ дважды провернулся в замке, и тяжелая дверь с глухим вздохом приоткрылась. В проеме показалась немолодая арабка, которая приводила в чувство Еву в первый день. Женщина беззвучно вошла. За её спиной тут же захлопнулась дверь, и снаружи снова щелкнул замок — охрана бдела.

В руках служанка держала поднос. Не поднимая глаз, она опустилась на корточки, поставила его на бетон возле жесткого матраса и коротко, повелительно кивнула на тарелку.

— Do you speak English? — в очередной раз хватаясь за соломинку, спросила Ева. Голос сорвался на хрип.

Глухое молчание было ответом. Женщина даже не взглянула на неё.

— Вы говорите по-русски? Вы хоть немного меня понимаете? — в отчаянии подалась вперед девушка.

Лицо женщины оставалось неподвижным, словно маска. Она казалась безмолвным призраком этого подвала. Однако, заметить, как сильно дрожат губы пленницы, арабка на секунду помедлила.

— Латифа, — негромко, гортанно произнесла она и прижала сухую ладонь к груди, обтянутой темной тканью платья.

— Вас зовут Латифа? — быстро переспросила Ева, и внутри впервые робко шевельнулось тепло.

Женщина едва заметно наклонила голову.

— Ева… Меня зовут Ева.

Девушка попыталась слабо улыбнуться разбитыми губами, протягивая руку, но Латифа снова замкнулась, проигнорировав жест, и опять указала на поднос.

Ева чувствовала, как внутри всё горит от пережитого шока. Она подошла, взяла стакан и залпом, судорожно выпила воду до последней капли. К еде она не прикоснулась — не было ни физических сил, ни желания принимать что-либо от этого дома. Оставив поднос, она бессильно опустилась на матрас.

Несколько минут они сидели в душной тишине подвала, неподвижно, напряженно изучая друг друга. Латифа смотрела тяжело, с затаенной, вековой тоской в темных глазах. Ева пыталась отыскать в сетке её морщин хотя бы намек на человеческое тепло.

И вдруг Ева не выдержала. Напряжение сорвало внутренние предохранители. Она резко подалась вперед, рванулась со своего матраса и, прежде чем служанка успела отпрянуть, мертвой хваткой вцепилась в её сухие, мозолистые ладони.

— Пожалуйста… Пожалуйста, помогите мне! Я умоляю вас! — голос Евы сорвался на глухой, сухой плач. — Я не знаю, что делать… У Олега нет таких денег. Ему не выплатить этот выкуп!

Латифа испуганно дернулась. Она попыталась силой вырвать руки, но Ева, подстегиваемая отчаянием, продолжала крепко, до боли удерживать её пальцы.

— Я знаю, что вы не понимаете слов! Но вы же женщина! Вы же видите, что здесь происходит! Салман меня просто прикончит… Зароет в песок, как обещал! А я хочу жить, слышите? Я просто хочу жить! Помогите мне сбежать… У вас же наверняка есть свои дети!

Слово «дети», вытолкнутое с дикой, звенящей болью, подействовало на Латифу как удар бича. Лицо служанки исказилось. Словно от ожога, она со всей силы рванулась назад, окончательно выкручивая свои руки из пальцев Евы. Секунду женщина замерла, тяжело, прерывисто дыша, а затем бросилась к выходу.

Латифа принялась неистово колотить кулаками в дубовую дверь, выкрикивая стражникам что-то гортанное, паническое на арабском.

— Пожалуйста! — в бессилии крикнула Ева ей в спину, поднимаясь с колен. Слезы жгли глаза, горло сдавило удушьем. — Неужели вам её не жалко?! Неужели в вас вообще ничего не осталось?!

Ответом на её крик стал резкий стук распахнувшейся двери, в проеме которой мелькнула и исчезла темная фигура служанки. Дверь захлопнулась, и яростный, издевательский лязг замка запечатал подвал.

Ева осталась одна. План «Б» рухнул, так и не начавшись.

Салман провел день в городе: сорванные поставки, жесткие разборки с таможенными посредниками, ворох дел. Возвращаться в поместье не имело смысла, и он решил остаться на ночь в городской резиденции.

Сидя в глубоком кожаном кресле и лениво потягивая черный кофе, он смотрел сквозь панорамное окно на огни мегаполиса. Но мысли, вопреки логике, снова соскальзывали к подвалу поместья.

Салман недовольно поморщился, вспомнив, как вчера потерял контроль и перегнул палку. В нем не было раскаяния, лишь холодный расчет заставил его потянуться к телефону. Он набрал Мусу и, как только начальник охраны ответил, отрывисто приказал: