Ирэн Блаватская – Уходя, не зарекайся 1 (страница 6)

— Ну уж нет! — гордо вскинула подбородок Ева. — Я буду восточной принцессой. Гордой и независимой. На меньшее не согласна.

— Воительница моя, ладно, опусти саблю, — рассмеялся Олег, целуя её ладонь. — Я люблю тебя любой. И сильной, и слабой.

— И я тебя…

— Если, конечно, ты сможешь обхитрить своего тренера, — добавил он с сомнением. — Он ведь ни за что не отпустит тебя одну на Ближний Восток.

— Я что-нибудь придумаю, поверь! Жди меня, я приеду.

…Жестокая реальность ворвалась в воспоминания Евы, с корнем выдирая её из ментального убежища. Сказка обернулась кошмаром. Костюмированная вечеринка стала явью, но роли распределились совсем не так, как они планировали.

Она лежала на широкой чужой постели, парализованная болью. Ткань белья казалась ледяной, рассеченная губа горела огнем.

Над ней, заслоняя свет люстр, возвышался Салман. Его тяжелое дыхание обжигало кожу шеи, а в темных глазах не было и капли той бережной нежности, которую дарил Олег. Там царил лишь голый, торжествующий инстинкт хищника, который загнал добычу в угол и теперь собирался взять то, что, по его мнению, принадлежало ему по праву силы.

Две недели пролетели как один безумный, непрекращающийся день. Изнуряющий спортивный режим не оставлял зазоров для рефлексии: интенсивный токийский лед дважды в день, питание строго по граммам, восстановительный массаж и мертвящее нервы напряжение самих соревнований. В этом бешеном ритме у Евы просто физически не оставалось сил думать. Всё её существо было подчинено одной цели — чисто откатать программу.

Но когда медали были розданы, а последнее выступление осталось позади, наступил день отлета. С самого утра Ева буквально порхала по гостиничному номеру, едва сдерживая рвущуюся наружу радость. Сердце сладко замирало.

«Сегодня начнется совершенно новая жизнь, — думала она, разглядывая свое сияющее отражение в зеркале. — Моя личная восточная сказка. Олег возьмет меня за руку, посмотрит своими влюбленными глазами и скажет: „Пойдем со мной…“ И будет у нас неделя вдвоем, густая и сладкая, как рахат-лукум».

Российские спортсмены — шумные, уставшие, обвешанные багажом — уже прибыли в аэропорт Нарита и потянулись к стойкам паспортного контроля. Ева поняла: пора. Она решительно шагнула вперед, отвела тренера в сторону, подальше от любопытных ушей команды, и твердо заявила, что не летит в Россию.

— Мне нужно побыть одной, — отчеканила она, глядя мужчине прямо в глаза. — И серьезно подумать о будущем.

— Что тебе мешает сделать это дома? — тренер остановился, нахмурившись.

— Давление, — горько усмехнулась Ева. — Дома вы с мамой контролируете каждый мой шаг. Я чувствую себя в клетке. Поэтому я остаюсь в Токио на неделю. Может, дольше.

— Поехали домой, Ева, — мужчина был непреклонен, его голос зазвучал строже. — Я сдаю тебя в аэропорту лично в руки матери, а там делай что хочешь. Это ваше семейное дело. Но отсюда ты улетаешь со мной.

— Я устала. Правда устала, — Ева едва не взмолилась, но вовремя сдержала лицо. — Я хочу просто отдохнуть от этого вечного льда.

— Хорошо, я даю тебе целый месяц официального отпуска, — пошел на компромисс тренер. — Но в Москве.

— В конце концов, я имею право решать за себя! — вскипела девушка, понимая, что время поджимает, а очередь к стойкам движется слишком быстро. — Послезавтра мне исполнится восемнадцать. Вы не имеете права меня удерживать.

— Тем более веди себя по-взрослому, — парировал он, скрестив руки на груди. — Не принимай глупых решений на горячую голову.

— Если вы будете настаивать, — Ева сделала глубокий вдох, ставя на карту всё, — я сегодня же, прямо сейчас, объявлю журналистам, что ухожу из большого спорта. Навсегда. И никто не заставит меня изменить решение. Но в Москву я сегодня всё равно не полечу.

Она стояла перед ним — тоненькая, хрупкая и пугающе решительная. Тренер опешил. Послушная, исполнительная Ева впервые в жизни так яростно, в лоб, шла на таран.

Сначала он и слышать об этом не хотел, злился и грозился набрать матери. Но после минутного, изнурительного противостояния под ледяным взглядом фигуристки ему пришлось отступить. Терять золото сборной и главную фаворитку сезона из-за девичьего бунта он не мог. Сухо попрощавшись и сквозь зубы пожелав ей хорошего отдыха, тренер развернулся и быстрым шагом пошел догонять ушедшую вперед команду.

Спустя три часа Ева, оглушенная собственной смелостью и свободой, сидела в терминале вылета. В сумке лежал билет на совсем другой рейс: Токио — Аль-Бахра. Телефон вибрировал от непрерывных сообщений. Они с Олегом строчили друг другу восторженные смс, до конца не веря, что их дерзкий план сработал и через десять часов они будут вместе.

Уже в кресле самолета, когда борт отчаливал от рукава, она получила последнее сообщение:

«Не волнуйся, маленькая, я встречу тебя в Аль-Бахре. Отель забронирован, тут нереальная красота. И готовься: у меня для тебя огромный сюрприз на послезавтра… Люблю тебя. Жду».

Ева улыбнулась, прижала телефон к груди и прикрыла глаза под нарастающий гул турбин. Самолет оторвался от земли, унося её в чистое, залитое солнцем небо.

…Из этого воспоминания её выдернул сухой, свистящий звук рвущейся ткани.

Она снова была здесь. В душной спальне, пропитанной запахом чужого тела и дорогого парфюма. Салман, навалившись всем весом, железной хваткой вжимал её запястья в матрас, а свободной рукой грубо рвал на ней белье.

Ева дернулась, из груди вырвался отчаянный крик, но звук потонул в тяжелых шелковых подушках. Иллюзии рухнули. Плен обернулся казнью, а человек, забравший её свободу, не собирался щадить свою добычу.

Его свинцовая масса перекрывала кислород. Матрас под спиной глубоко просел, мир сузился до размеров чужого лица над ней. В нос ударил густой, удушливый аромат его одеколона, который отныне навсегда станет для неё синонимом личного ада.

— Прекрати…Пожалуйста…Господи… — хрипела Ева, задыхаясь под его тяжестью.

От натренированной годами спортивной стойкости не осталось ничего. В одну секунду она превратилась в перепуганного ребенка, столкнувшегося с абсолютной, первобытной силой. Из глаз текли горячие слезы, размывая запекшуюся кровь на бледной щеке.

Салман лишь хладнокровно, почти лениво прищурился. В его мире чужая беспомощность была не призывом к милосердию, а лучшим подтверждением его безграничной власти.

— Молишься? Поздно, девочка, — его вкрадчивый шепот обжег ухо. — Здесь нет твоего Бога. Здесь есть только я.

Одной рукой он железным кольцом перехватил оба её запястья, завел их за голову и с силой впечатал в изголовье — так, что в суставах что-то сухо хрустнуло. Ева вскрикнула от резкой вспышки боли. Другой рукой Салман, не глядя, с треском рванул вниз край её белья, обнажая хрупкое, беззащитное тело.

В этот момент внутри Евы что-то окончательно оборвалось. Чистота, которую она так бережно хранила для Олега, её неприкосновенность, бывшая её тихой гордостью, теперь сдиралась с неё вместе с клочьями ткани. Парализующий ужас перед неизбежным накатил сокрушительной волной. Она физически осознала: через несколько секунд жизнь разделится на «до» и «после», и то, что произойдет сейчас, невозможно будет ни исправить, ни забыть.

Отчаяние на миг вернуло ей безумную, судорожную силу. Ева забилась под ним, пытаясь ударить коленом, вывернуться, исчезнуть. Она кричала — громко, сорванным, скрежещущим голосом, вкладывая в этот крик всё свое сопротивление.

— Тварь! Не смей! Помогите!!

— Заткнись! — рявкнул Салман.

Его терпение выгорело. Лицо потемнело, превратившись в жесткую маску. Пользуясь её беспомощностью, он навалился всей массой, разводя её колени в стороны и лишая последней возможности защитить себя.

Ощущения достигли предела, становясь почти невыносимыми. Ева чувствовала каждый нюанс: леденящий холод шелковой простыни под спиной, удушающий, тяжелый жар его кожи сверху, жесткие пальцы, впивающиеся в бедра и оставляющие багровые следы. Время замедлилось, превращаясь в густую, липкую субстанцию.

— Смотри на меня, — процедил Салман, сжимая её челюсть так, что зубы клацнули друг о друга. — Смотри и запоминай, чья ты теперь.

Ева с трудом разомкнула веки. Сквозь пелену слез она встретила его торжествующий, безжалостный взгляд. И в этот момент, когда надежды не осталось, внутри неё воцарилась жуткая, звенящая пустота. Страх отступил, уступая место мертвому, ледяному оцепенению. Психика, спасая себя от безумия, просто выключила эмоции.

Когда произошло то, неизбежное, Ева не закричала. Из груди вырвался лишь глухой, задушенный хрип, а пальцы судорожно впились в шелк простыни, срывая ногти. Острая, разрывающая физическая боль слилась с ощущением полного, необратимого краха — будто её душу заживо выламывали из тела.

Это было не просто насилие. Салман методично, сознательно уничтожал её личность, её гордость, её право на будущее. Восточная сказка, в которую она так слепо верила, захлопнулась, превратившись в душный, глухой склеп.

Она лежала неподвижно, уставившись пустым, невидящим взглядом в причудливые узоры расписного потолка. Перед глазами почему-то кружились хлопья московского снега и белая, зеркальная гладь катка, где они когда-то смеялись с Олегом. Но этот чистый образ таял, стремительно растворяясь в темноте. Реальность сомкнулась над ней, и из этого капкана бежать действительно было некуда.