Ирэн Блаватская – Уходя, не зарекайся 1 (страница 3)

Салман выслушал этот сбивчивый монолог, не дрогнув ни единым мускулом. В уголках его безупречных губ проступила едва заметная, бритвенно-острая усмешка.

— Это всё, что ты хочешь рассказать мне о себе, Ева? — вкрадчиво, с опасной мягкостью уточнил он.

— Да. Всё, — она поспешно закивала, физически ощущая, как проваливается в вырытую им яму. — Я простая студентка. Во мне нет ничего ценного. Пожалуйста… Вы поможете мне добраться до посольства? Умоляю вас.

Салман подался вперед, положив локти на колени. Его застывший взгляд буравил её лицо, не оставляя пространства для маневра.

— У тебя совсем никого нет в Самарре?

— Нет, — выдохнула она, качнув головой. — Я здесь впервые.

— А в каком отеле бронь?

— Я… я не бронировала заранее, — Ева запнулась, чувствуя, как фразы вязнут на языке. — Думала, найду что-нибудь недорогое прямо на месте…

— Сколько ты собиралась здесь оставаться? Когда обратный билет?

— Через неделю…

— И где он? — Салман перебил её на полуслове. В его голосе впервые отчетливо, бритвенно звякнула сталь. — Где твой обратный билет, Ева?

— В рюкзаке… — прошептал она, инстинктивно вжимаясь в подушки. — Все вещи, деньги, документы… всё было там. Я потеряла его там, на окраине города, когда меня оглушили. У меня больше ничего нет, понимаете? Вообще ничего.

Вместо ответа Салман молча наклонился и вытянул откуда-то из-за дивана знакомый контур. Небольшой кожаный рюкзак.

— Это он? — с тяжелым, вкрадчивым нажимом спросил он.

И, не дожидаясь ответа, перевернул его. На деревянную столешницу с глухим стуком посыпалось чужое, вывернутое наизнанку прошлое: расческа, зеркальце, кошелек, загранпаспорт и… телефон.

В первую секунду в груди Евы дико, слепо забилась надежда: «Нашелся. Паспорт здесь…» Но в следующее мгновение её пронзил ледяной ужас осознания. Капкан захлопнулся. Хищник не искал ответов — он разыгрывал спектакль. Паспорт лежал перед ним открытым, а значит, они уже знали о ней всё.

Но страшнее был телефон. Внутри у неё всё оборвалось и рухнуло в пустоту. В памяти этого маленького пластикового корпуса была заперта вся её жизнь. Вся их тайная, лихорадочная переписка с Олегом. Каждое слово, каждое признание. Если смартфон у Салмана, они перетряхнули каждую строчку.

Вот к чему был этот допрос. Он проверял её. И он точно знал, что в этой охваченной огнем стране её ждали. Или… ждали? Мысль об Олеге отозвалась дикой, удушающей паникой. Он ведь должен был встречать её в терминале, который разнесло в щепки через десять минут после посадки. «Только бы живой… Господи, пусть он будет в безопасности, пусть посольство вытащит его», — беззвучно молила она, чувствуя, как реальность вокруг осыпается пеплом.

Салман поднялся. Свободно, хищно, в одно движение. Маска обходительного хозяина окончательно слетела, обнажая подлинное лицо. Он медленно двинулся на нее, сокращая

дистанцию, и каждый его шаг дышал неотвратимой угрозой.

— И кто же ты на самом деле, Ева? — его голос теперь хлестал, как бич. — Простая студентка? Беззащитная туристка? И ты совсем не знаешь человека по имени Олег? Ложь. Каждое твое слово — ложь.

Ева физически почувствовала, как воздух вокруг нее превратился в яд. Инстинкт самосохранения сработал мгновенно — она рванулась вверх, пытаясь разорвать дистанцию, но Салман двигался с грацией сытого хищника. В один шаг он перекрыл ей выход. Его пальцы стальными тисками впились в ее подбородок, выламывая шею, заставляя смотреть вверх. Черные, бездонные глаза Салмана полыхнули яростью, и он рявкнул ей прямо в лицо:

— Замолчала?! Да ты оказывается, знаменитость, гордость нации! Фигуристка! Звони домой, живо. Пусть твои хозяева или родные собирают выкуп, если хотят получить тебя назад в одном куске!

— Мне некому звонить! — закричала Ева. От боли и страха перехватило дыхание, она отчаянно пыталась вывернуть лицо из его безжалостных пальцев. — Моя мама — учительница в школе! У нее нет денег, мы жили на копейки, пока я сама не начала зарабатывать на катке! Пожалуйста… умоляю, отпустите меня! У нас ничего нет!

Салман прищурился, и его губы тронула зловещая, сытая усмешка.

— Тогда звони Олегу. У него деньги водятся, и немалые. Пусть раскошеливается за свою девочку.

— Нет… я не могу, — прошептала она. Ледяной, парализующий ужас сковал грудную клетку. Она из последних сил качнула едва свободной головой. — Пожалуйста, не трогайте Олега… Он… он не станет платить, у него нет таких сумм!

— Тогда он будет получать тебя по частям, — ровно, без единой эмоции произнес Салман. В этой обыденности, с которой он произнес страшные слова, сквозила подлинная природа чудовища. — Не испытывай мое терпение, кукла. Со мной эти игры плохо заканчиваются.

— Нет! — вытолкнула Ева со всей твердостью, какую смогла выскрести со дна своей растоптанной гордости.

Она рванулась в сторону, оступилась и попятилась, но пространство мгновенно закончилось — лопатки с силой врезались в глухую, холодную стену. Замкнутый круг. Бежать некуда.

Салман, потеряв интерес к разговору, с размаху наотмашь влепил ей тяжелую, оглушительную пощечину. Звук удара разорвал сознание подобно грому. Вскрикнув от

ослепительной вспышки боли, Ева потеряла опору. Мир качнулся, ее повело в сторону, и она с размаху рухнула на деревянный стол, приложившись виском об острый резной край столешницы.

Звуки выключились. Свет погас. Наступила абсолютная, милосердная темнота.

Сознание возвращалось неохотно, сквозь плотную пелену тошноты и пульсирующей боли. Ева приоткрыла тяжелые веки. Прямо над ней склонилось чужое лицо — немолодая смуглая арабка в темном платке. Женщина сосредоточенно брызгала ей в лицо прохладной водой, монотонно приговаривая что-то на своем языке. Убедившись, что пленница задышала ровнее, служанка сухо, почти профессионально промокнула ее мокрые щеки полотенцем и бесшумно, как тень, растворилась за дверью.

Чуть поодаль, лениво скрестив руки на груди, стоял Салман. Он молча, с хищным прищуром наблюдал за каждым движением ее ресниц. В глубине его застывших глаз промелькнул опасный интерес: он с удивлением отметил, что в лице Евы нет рабского, парализующего страха. Эта девчонка не забилась в угол, не скулила и не прятала взгляд. Напротив — сквозь слезы и боль она смотрела прямо на него. В упор.

За всю свою жестокую, криминальную биографию Салман редко сталкивался с подобным. Почти никогда. В его мире жертвы быстро учились ползать. «Вызов?» — подумал он, и его губы сыто дрогнули в едва заметной ухмылке.

Он не понимал, что против него сейчас играла запредельная, выкованная годами спортивная закалка. Привычка стискивать зубы там, где другие ломаются. Но Салмана это не пугало. Напротив — от осознания ее скрытой силы в нем с новой, первобытной силой просыпался азарт охотника. Слишком сладкой обещала быть победа. Растоптать эту гордость, подчинить, сделать ручной.

«Ну-ну… — цинично размышлял он, гипнотизируя её взглядом. — Скоро ты у меня станешь шелковой. И пока я не наиграюсь, твой футболист тебя не увидит. Ни за какие миллионы в мире».

Ева сидела на диване, чувствуя, как горит разбитый висок. В мыслях пронеслась горькая издевка: как же стремительно и фальшиво закончился этот приторный спектакль с чаем и финиками, уступив место подлинной, грязной реальности. Но, глядя на человека, который так легко поднимал руку на беззащитных, она нашла в себе точку опоры. На чистом, глухом упрямстве Ева заставила себя подняться.

Голова дико кружилась, комната плыла и качалась, но она мертвой хваткой вцепилась пальцами в резной подлокотник. И удержалась. Стояла прямо. Наперекор всему.

«Ты не увидишь меня сломленной, — бешено стучало в висках, пока она фиксировала идеальное лицо Салмана. — Ни за что».

Ева прекрасно понимала: никаких миллионов не существует. Надеяться на чудо или выкуп глупо. Значит, оставался один путь — выживать самой. Цепляться зубами, маневрировать, биться до последнего вздоха, но не сдаваться без боя.

Этот бойцовский характер не возник из ниоткуда. Четырнадцать лет ежедневных, изнуряющих тренировок на льду, жесткий режим и сотни падений на жесткий глянец катка намертво вплавились в ее тело. Лед с четырех лет учил ее главному правилу, заменяющему любые кодексы: упала — вставай и катай программу дальше. Даже если колено разбито в кровь, а трибуны смотрят на тебя в упор.

Физически она была на пределе. Шутка ли — дважды за этот бесконечный день потерять сознание от ударов по голове. Черепная коробка трещала по швам от пульсирующего, тяжелого давления. Но выглядела она, должно быть, еще страшнее, чем чувствовала: на припухшей нижней губе запеклась темная корка крови, а на бледной коже уродливым багровым пятном горел четкий след ладони Салмана. Настоящее клеймо.

Рядом послышался сухой шорох. Муса возился у стола с её телефоном. С пугающей будничностью, за несколько секунд обойдя графический ключ, он подключил аппарат к какому-то портативному блоку связи. Не теряя времени, великан навел камеру смартфона Еве прямо в лицо. Щелчок, еще один. Несколько детальных снимков разбитого лица.

«Отправят Олегу…» — догадалась она, и сердце болезненно сжалось.

Спустя пару минут тишину разорвал громкий, требовательный звонок. Муса нажал кнопку ответа и перевел вызов на громкую связь. Из динамика, пробиваясь сквозь помехи, донесся сорванный, испуганный голос Олега.