Ирэн Блаватская – Уходя, не зарекайся 1 (страница 2)

Ева попыталась сменить позу, но отекшие руки отозвались такой вспышкой судороги, что перед глазами поплыли багровые круги. В висках набатом отдавался каждый удар сердца — там, где по черепу пришелся тяжелый удар при похищении. Холст на голове промок от ее горячего дыхания; кислорода катастрофически не хватало, легкие горели, заглатывая густую, зловонную пыль.

Все усилия были тщетны. Двое молчаливых мужчин сидели по бокам, втискивая её в пространство между своими тяжелыми телами. Каждой клеткой кожи, каждым оголенным нервом она чувствовала их неподвижную, хищную мощь. Перекат натренированных мышц, запах пота и железа. И ни звука за всю дорогу, кроме надрывного рева мотора.

Они не просто везли её — они её перемалывали. Это молчание было инструментом, профессиональным и безжалостным. Оно превращало её в покорный, запуганный скот еще до того, как машина достигла цели. Одно лишнее движение — и жизнь оборвется в придорожной канаве, бесследно и просто.

Машина остановилась с визгом, вгрызаясь протекторами в гравий. Дверь рванули настежь, и Еву грубо вытащили на раскаленный воздух. Ее потащили куда-то, не давая нащупать опору. Она спотыкалась, едва переставляя непослушные ноги; хрип в груди становился все надрывнее — плотная ткань мешка окончательно лишила её воздуха. Удушье подкатывало к горлу липкой волной.

Спустя вечность этот бег прекратился. Не успела она схватить ртом воздух, как чья-то рука рывком сорвала мешок.

Ослепительный свет ударил наотмашь. Ева судорожно зажмурилась, по щекам брызнули непроизвольные слезы. Когда резь в глазах немного утихла, она медленно подняла веки и увидела его.

— Меня зовут Салман, — отчеканил он.

Голос был низким, с мягким, бархатистым южным акцентом, который лишь подчеркивал скрытую в нем угрозу. Его взгляд — тяжелый, сканирующий, почти осязаемый — медленно прошелся по ее фигуре. Этот взгляд не просто смотрел, он раздевал, оценивал, клеймил. От него не укрылось ничего: ни клочья разорванной одежды, ни мелко дрожащие колени, ни лихорадочный подъем груди.

Салман шагнул в ее личное пространство, уничтожая остатки защиты. Его большая, жесткая ладонь бесцеремонно обхватила ее скулы. Пальцы больно впились в кожу, заставляя закинуть голову, подставляя лицо под безжалостный свет. Он изучал ее, как охотник изучает редкую добычу, смакуя каждую деталь. И когда по его губам скользнула кривая, сытая ухмылка, Ева поняла: зверь доволен приобретением.

Внутри у Евы все перевернулось от жгучего унижения. «Как на аукционе, — горько и зло подумала она. — Оценивает стать, проверяет зубы. У него наметан глаз на породистый скот».

Салман, не разрывая удушающего зрительного контакта, скользнул ладонью по ее талии, намертво фиксируя на месте. Пальцы другой руки подцепили край ленты на ее лице. Вспышка — и он резко, без предупреждения, сорвал скотч.

Ева глухо вскрикнула. В глазах потемнело; клейкая лента сошла вместе с верхним слоем кожи. Она рухнула бы на каменный пол, но железная хватка на талии удержала ее. Салман держал ее крепко и уверенно — как свою законную вещь.

По бледной щеке, наискось через всё лицо, горел багровый, воспаленный след ожога. По этой полосе, смешиваясь с дорожной пылью, медленно покатилась одинокая слеза. Ева зажмурилась, до крови прикусив нижнюю губу: только бы не разрыдаться перед этим человеком, только бы не выдать своей слабости. Но эта вспышка беззащитной гордости не укрылась от его взгляда.

— Все в порядке. Здесь тебе нечего бояться, — вдруг мягко, почти ласково произнес Салман.

Его большой палец коснулся ее щеки, смахивая влагу тыльной стороной ладони. Эта суррогатная, фальшивая нежность испугала Еву сильнее, чем открытая агрессия.

Она открыла глаза и тут же нервно, всем телом вздрогнула. Сердце испуганной птицей забилось в ребра. Ева снова зажмурилась, отчаянно мотнув головой, пытаясь размыть, стереть из памяти зловещий силуэт, возникший всего в двух шагах.

Салман, проследив за ее взглядом, едва заметно усмехнулся.

У двери безмолвно стоял Муса — его правая рука и начальник личной охраны. Человек, внушавший первобытный, животный ужас. Гора литых, неподвижных мышц, подавляющая одним своим присутствием. Но страшнее всего было его лицо — абсолютная, глухая маска, лишенная малейшего намека на человечность. Через весь лоб, безжалостно рассекая правую бровь и спускаясь к подбородку, белел рваный, застарелый шрам. На смуглой коже он казался воспаленным, делая облик Мусы поистине зловещим.

Огромной тенью телохранитель бесшумно шагнул к ней со спины. Сухой щелчок ножа — и веревки на запястьях лопнули, возвращая свободу отекшим пальцам.

— Я твой друг. Ты мой гость. Мой дом — твой дом, — снова заговорил Салман, наблюдая, как она судорожно растирает окровавленную кожу.

Он безупречно владел языком, но еще лучше — искусством усыплять бдительность, профессионально плетя свои невидимые сети.

Еве не хватало воздуха. Было невыносимо трудно стоять под давлением той тяжелой, животной харизмы, которая исходила от этого мужчины. Из-под опущенных ресниц она всматривалась в своего похитителя. Салману было около тридцати. Высокий, безупречно сложенный араб с гладкой бронзовой кожей. И он был красив. Дьявольской, хищной красотой. Графичная, волосок к волоску эспаньолка, ухоженные волосы, дорогой парфюм, окружавший его фигуру плотным, дурманящим облаком. Породистое, идеальное лицо. Но за этим глянцевым фасадом угадывалось нечто темное, первобытное, готовое в любой момент подмять под себя чужую волю.

Глаза. Именно они выдавали его с головой. Бездонные, антрацитово-черные колодцы. Салман смотрел в упор, не мигая, и этот взгляд прошивал ее насквозь, выискивая самые уязвимые, надломленные уголки души. Его глаза жили отдельной, пугающей жизнью, никак не связанной с мимикой. Вот и сейчас — его губы мягко, почти соблазнительно улыбались, обнажая безупречный ряд ослепительно белых зубов, но взгляд оставался ледяным, застывшим. Мертвым. Он гипнотизировал, лишал воли, заставляя замереть под прицелом этой расчетливой, хищной пустоты.

«Не верю… Ни единому слову. Ни одному жесту», — отчаянно бился внутри здравый смысл.

Вся эта приторная вежливость — лишь ядовитая восточная вязь, призванная запутать и подчинить. Не для того её оглушили в чужом городе, не для того связанной, с мешком на голове, везли через блокпосты, чтобы теперь разыгрывать спектакль об арабском гостеприимстве. Это была фальшь, чистая и звенящая.

Сладкие сказки пелись лишь с одной целью — усыпить инстинкты, заставить опустить щиты и поверить в безопасность. Чтобы потом, в самый неожиданный и беспощадный момент, нанести удар и поглотить ее целиком, стерши саму память о ее прежней жизни.

Ева смотрела в эти пустые черные глаза и понимала: ее персональный ад только что распахнул свои двери.

Декорации сменились с пугающей, ирреальной быстротой. Теперь Ева сидела на низком диване, утопая в тяжелом бархате. На резном столике перед ней курилась паром крошечная пиала с терпким арабским чаем, рядом темнели глянцевые бока крупных фиников. Горячая, пряная жидкость обожгла горло и медленной волной тепла разошлась по сведенному судорогой телу. Только сглотнув этот сладковатый настой, Ева осознала, насколько истощена: за весь этот бесконечный, пропитанный ужасом день она не выпила ни глотка воды. Тело жадно впитывало крохи энергии.

Салман устроился напротив. Он ни к чему не притронулся — просто вальяжно откинулся на подушки. Его антрацитовые глаза не мигая следили за каждым ее жестом, цепляясь за предательскую дрожь тонких пальцев, судорожно сжимавших фарфор.

Воздух в комнате внезапно уплотнился — неслышной тенью вошел Муса. Они с Салманом перекинулись несколькими рублеными, гортанными фразами. Не зная языка, Ева улавливала лишь интонации — сухие, властные, звучавшие в этой тишине как зачитанный приговор. Закончив доклад, Муса не ушел. Он замер в полумраке у стены, скрестив руки на широкой груди, и уставился на пленницу. Его присутствие давило физически, излучая такую первобытную угрозу, что Еве хотелось вдавиться в обивку, исчезнуть, стереть себя из пространства под этим тяжелым взглядом.

Тишину разорвал голос Салмана:

— Расскажи о себе. Кто ты? И что забыла в этой стране?

Ева сглотнула жесткий ком в горле. Нужно было звучать максимально жалко и убедительно. Свою настоящую жизнь требовалось спрятать как можно глубже.

— Меня зовут Ева, — тихо произнесла она, уставившись на свои сцепленные руки. — Я с детства бредила Востоком. Мечтала увидеть всё это вживую… Но я обычная студентка. То учеба, то денег нет. А тут скопила немного, купила билет и прилетела в Самарру. Оказалось — в самое худшее время.

Она подняла на Салмана глаза. Изображать страх не пришлось — он и так стоял в зрачках, готовый выплеснуться слезами.

— Это был кромешный ад. Мы только вышли из терминала, и началось… Взрывы, паника, крики. У меня на глазах половину здания просто снесло в пыль, люди падали в кровь! — ее голос дрогнул, сорвавшись на искренний, болезненный шепот. — Я чудом уцелела. Связи нет, интернета нет. Что вообще происходит? Это война? Я просто хочу к маме… Я бродила по улицам, искала наше посольство, а потом удар по голове — темнота. И вот я здесь.