Ирэн Блаватская – Уходя, не возвращайся 2 (страница 4)

— Что хватит? — его смех, сухой и дребезжащий, разрезал полумрак спальни. — Может, тебе именно это и нужно было? Когда ломают через колено, втаптывают в грязь? Вас, баб, ничего другого не заводит… Чистое садо-мазо с горой восточных мышц. Привыкла к плети?

Ева вздрогнула, словно её ударили наотмашь. Мерзкий, торжествующий смех Олега эхом отдавался в ушах.

— Что ты несешь… — прошептала она с глубочайшей, граничащей с омерзением неприязнью.

Она смотрела на мужчину, который когда-то казался ей спасением, а сейчас ходил по комнате, раздуваясь от собственной значимости и жестокости.

— А что ты кипятишься? — Олег самодовольно ухмыльнулся, расчесывая пятерней растрепанные волосы. — Так бывает, дорогая моя. Когда жертва без памяти влюбляется в своего палача, в насильника… В психологии даже термин под это дело есть. Как же он там… вылетело из головы…

— Стокгольмский синдром? — Ева хлестко, ледяным тоном оборвала его паясничество. — Так вот, это не имеет ко мне никакого отношения. Никакого.

— Ну вот видишь! — он торжествующе ткнул в нее пальцем, почти коснувшись ее носа. — Я был прав! Ты сама об этом сказала, у тебя это на подкорке записано! Значит, думаешь об этом? Каждую минуту думаешь… Сознайся, Ева. Ведь думаешь о нем, когда я к тебе прикасаюсь?

Олег придвинулся вплотную, лишая воздуха, заставляя вжиматься спиной в стену.

— Да… — Ева подняла на него абсолютно сухие, полные выгоревшего дотла разочарования глаза. — Думаю. Я думаю о том, что зря мы все это затеяли. Семьи у нас не получится, Олег. С самого начала было ясно, что ты никогда этого не забудешь. И мне… мне не дашь начать заново.

Лицо Олега мгновенно налилось багровой кровью. Вены на шее вздулись, а глаза бешено, дико округлились. Обида пьяного человека переросла в неконтролируемую ярость.

— Ева, очнись! — заорал он, брызжа слюной. — Он же издевался над тобой, как хотел! К ногам своим швырял! А ты, как похотливая самка, все никак его из головы не выкинешь! Грезишь им… Ты же женщина, черт тебя дери! Где твоя гордость? Где твоя чистота?!

— Олег, иди проспись… Ты выпил лишнее, — Ева почувствовала, как внутри умирает последнее чувство жалости к нему. Осталась только глухая, свинцовая усталость. — Одно и то же. Изо дня в день. Сколько можно…

Не в силах больше выслушивать этот поток надуманной грязи, она тяжело вздохнула и развернулась, направляясь к выходу из спальни… чтобы не слышать, уйти, спрятаться.

Но дойти до двери она не успела.

Олег коршуном метнулся наперерез. Его пальцы стальными тисками впились в ее тонкое запястье. Рывок был такой силы, что Еву крутануло, и она со стоном ударилась плечом о дверной косяк.

— Ты думаешь, он НАС тогда убить хотел?! — выплюнул он ей прямо в лицо, его дыхание обжигало кожу. — Нет, дорогая моя! Не-е-ет! Он только от меня хотел избавиться, как от мусора! А тебя — тебя он хотел заполучить обратно, как ценный трофей! Как сучку свою породистую! А я не дал…Я жизнью рисковал, но не дал… А теперь думаю: надо было отдать. Надо было швырнуть тебя ему под ноги! Вы же стоите друг друга, два сапога пара! — сорвался он на истошный хрип.

— Не кричи! Ребенка разбудишь! — Ева попыталась вырвать руку, но он держал намертво, оставляя на коже багровые следы.

— Да плевать мне! — Олег безумно зыркнул в сторону люльки. — Еще и ублюдка своего мне подкинул, козел восточный… Сделал меня шутом на весь город! А я, по-твоему, молчать должен?!

Пробуждение было тяжелым. Алкоголь уходил медленно, оставляя после себя глухую боль в затылке и мерзкий сухой привкус во рту. Олег пошевелился, поморщился от бьющего в окна яркого утреннего солнца и по привычке повел рукой вправо. Постель была холодной.

Олег не удивился. Ева всегда вставала рано — сказывались годы спортивной закалки, когда режим дня был железным законом. Он полежал еще минут пять, тупо глядя в

потолок, перевернулся на бок, и его мутный взгляд наткнулся на пустую детскую кроватку.

И тут до него дошло. В доме стояла странная, противоестественная тишина.

Вроде бы в квартире появился младенец, который должен был ворочаться, кряхтеть, плакать, в конце концов. Но не было слышно ни звука.. Даже щенок, который неожиданно появился в доме — этот неуклюжий, лопоухий подарок от поклонников, — не скулил и не шуршал лапами по паркету. Ни шагов, ни звона посуды на кухне, ни мягкого, дурманящего запаха свежесваренного кофе. Ни-че-го. Квартира казалась вымершей, словно из нее выкачали весь воздух.

В груди неприятно, предчувствуя беду, кольнул холод.

Олег вскочил. Забыв про головную боль, он в два прыжка преодолел расстояние до детской люльки. Пусто. Простынка аккуратно разглажена, ни одной складочки.

— Ева?.. — хрипло, со сна позвал он, и собственный голос показался ему чужим в этой пустоте.

Он рванул на кухню. На плите — холодный чайник. Никаких следов завтрака. Сердце Олега застучало быстрее, глухими ударами отдавая в виски. Он заметался по комнатам, распахивая двери: гостиная, ванная, коридор… Никого.

«Может, вышла погулять? На свежий воздух с коляской?» — уцепился он за спасительную мысль, хотя внутри уже все горело от паники.

Олег бросился к гардеробной и с силой рванул на себя зеркальную дверцу шкафа. Вешалки с тихим, позорным звоном качнулись в пустоте. Половины вещей Евы не было. Но по-настоящему его добила нижняя полка, где еще вчера лежали аккуратные стопки крошечных детских бодиков и чепчиков. Там было стерильно чисто.

Она ушла. Забрала ребенка, собаку и ушла.

Олег обессиленно опустился на край кровати, запустив пальцы в волосы. Ева и раньше порывалась уйти. После каждой их крупной ссоры, после его пьяных упреков она собирала сумку, но каждый раз ему удавалось ее перехватить. Он умел быть убедительным: падал на колени, клялся в любви, вымаливал прощение, играл на ее чувстве вины и долга. И она оставалась. Глотала обиду и возвращалась на свою орбиту.

Но в этот раз внутри у Олега все похолодело. Собрать вещи ночью, втайне, пока он спал мертвецким сном после попойки, и уйти без единого звука, без записок и выяснения отношений… Такого никогда не было. Это не было импульсивным бунтом. Это был побег. Взвешенный, холодный и окончательный.

Внутри Олега закипел ядовитый коктейль из чувств. Он любил ее и одновременно ненавидел — так сильно, что порой сам пугался этой черноты. Ненавидел за то, что в ее глазах навсегда остался этот проклятый Салман. Ненавидел за то, что чужой ребенок теперь будет орать в его доме. Но и отпустить ее он не мог.

Быть мужем Евы — блистательной, знаменитой фигуристки, красавицы, от одного взгляда которой мужчины ломали шеи и сходили с ума, — это был его главный жизненный триумф. Статус. Знак его личного превосходства над всеми остальными. Мужчины смотрели на нее с вожделением, а на него — с завистью. И потерять этот статус, стать в глазах окружения брошенным мужем, над которым втихомолку будут посмеиваться, Олег не собирался.

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. Обида, уязвленная гордость и злость вытеснили остатки хмеля. Он найдет ее. Чего бы ему это ни стоило. Найдет, и вернет.

Две недели после ранения Олег пролежал в больнице, и после выписки в их доме не было и дня без упреков, битья посуды или тяжелого, удушливого молчания. Ева долго терпела. Надеялась, прятала обиду глубоко внутрь, списывая всё на страшный стресс, который он пережил в Самарре. Она уверяла себя, что рана затянется, кошмар сотрется из памяти, Олег успокоится, и всё у них станет как прежде.

Шли месяцы. Ничего не менялось. Но сегодня… назвать ее сыночка, ее беззащитную кровиночку «ублюдком» — это стало последней каплей. Ее безграничному терпению пришел конец. Забрав ребенка и щенка, к которому уже успела привязаться всем сердцем, она ушла. Навсегда, без единого сожаления оставив позади роскошную квартиру, ставшую для нее филиалом ада.

Была глубокая, глухая ночь, когда Ева, содрогаясь от безмолвных слез за рулем, набрала номер матери: «Мама, я еду к тебе».

Уложив маленького Даньку в спальне на широкую кровать, Ева и мама устроились на кухне. Лопоухий щенок овчарки, смешно перебирая толстыми лапами, недолго побродил по незнакомой квартире, обнюхал углы и вскоре, свернувшись калачиком под столом, сладко засопел.

Они не говорили по-настоящему, по душам, уже очень давно. Из Самарры Ева вернулась совсем другим человеком. Какая-то пугающе взрослая, закрытая, с неженской серьезностью в померкших глазах, она никогда ни о чем не рассказывала, словно отгородившись от мира невидимой стеной. Мать просто не узнавала свою всегда открытую, улыбчивую дочь.

— Что же такое могло случиться, чтобы ты ушла от мужа, доченька? — тихо спросила

мать, всматриваясь в ее бледное лицо. — Вы же раньше… вы же даже ни разу не

поссорились на моих глазах.

— Мама, можно я не буду говорить? — Ева обхватила ладонями кружку, пытаясь согреть пальцы. Голос звучал глухо. — Все так сразу навалилось. Мне нужно просто побыть в тишине. Самой во всем разобраться.

— Но вы же так любили друг друга… — растерянно прошептала женщина, качая головой. — В первый раз крупно поругались — и сразу уходить? Ну что ты, Евочка? Утром проснешься, посмотришь на всё другими глазами и забудешь. Не бывает в семье совсем без разборок, надо перетерпеть.