Ирэн Блаватская – Уходя, не возвращайся 2 (страница 3)

— Собачка… Боже мой, собачка! Немецкая овчарка! — завизжав от самого искреннего, детского восторга, воскликнула Ева.

Это было настолько неожиданно, ярко и оглушительно, что маска взрослой, уставшей женщины с нее в миг слетела. Она всё свое детство бредила именно этой породой, засыпала и просыпалась с мыслью о верном сером друге, но той далекой мечте суждено было сбыться только сейчас, во взрослой, изломанной жизни. Крошечный песик, бойко выскочив из пакета, тут же уютно устроился у нее на руках.

Все вокруг были буквально шокированы таким внезапным, оригинальным подарком. Журналисты, временно позабыв про новорожденного ребенка, принялись снимать крупным планом, как ушастый щенок, неистово виляя хвостом, вовсю норовит облизать лицо смеющейся девушки.

— А кто подарил? Где сам даритель? Почему он скрывается? — всё еще улыбаясь от нахлынувших детских эмоций, спросила Ева у санитарки, оглядывая толпу.

— Вон, видите ту машину? Он в ней, — женщина обернулась и указала рукой в сторону выезда с парковки.

Ева посмотрела в том направлении, и улыбка мгновенно застыла на её губах. Огромный тонированный внедорожник, стоявший совсем недалеко, как раз тронулся с места и теперь медленно, плавно двигался в их направлении.

Сомнений не было. Она узнала бы этот силуэт из миллионов.

В одну секунду вся кровь прилила к лицу, а затем сменилась смертельной бледностью. По спине пробежал леденящий, арктический холодок, напрочь спутав дыхание и заставив сердце забиться в груди с удвоенной, панической силой. Воздух вокруг стал густым, как свинец.

Машина поравнялась с ними, снижая скорость до минимума. Ева стояла как завороженная, парализованная этим зрелищем, не в силах отвести взгляд от опускающегося переднего стекла.

За рулем сидел сам дьявол со шрамом — единственный друг Салмана, и глава его охраны, который, казалось, временно вышел из ада на каникулы. От его широкой, лучезарной улыбки глубокий шрам на лице смотрелся еще более зловеще, уродливо и ужасно.

А рядом с ним, на переднем сиденье, вальяжно откинувшись на кожаную спинку, сидел Салман. Поравнявшись с онемевшей Евой, он слегка наклонил голову, его губы тронула едва заметная, хищная и торжествующая улыбка. Сложив губы уточкой, он небрежным, издевательски-красивым жестом послал ей воздушный поцелуй через открытое окно.

Окно закрылось. Ева смотрела им вслед, чувствуя, как внутри всё рушится, пока черный автомобиль плавно и бесшумно не выехал с территории больницы, растворяясь в городском потоке.

— Ну так где же таинственный даритель? Почему он решил остаться неизвестным? — защебетали вокруг репортеры, не заметившие этой безмолвной драмы.

— Вероятно, тайный поклонник, — весело и легкомысленно ответила мама Евы, спасая затянувшуюся паузу. — Решил просто не вызывать чувство ревности у законного супруга!

Все дружно, громко рассмеялись, оценив её шутку. Олег тоже улыбнулся, но его взгляд, направленный на Еву, стал тяжелым и пронзительным. Он всё понял без слов.

Спустя десять минут Ева уже сидела в салоне их автомобиля, крепко прижимая к груди спящего Данилу. К её ногам устроился щенок. Один из журналистов напоследок заглянул в открытое боковое окно, протягивая микрофон:

— Ева, последний вопрос, ответьте, пожалуйста! У Вас ребенок, зачатый в любви и согласии, любимый и надежный муж рядом... Скажите, а Вы по-настоящему счастливы?

Ева с Олегом на секунду переглянулись. В глазах Олега была немая поддержка и готовность биться за нее до конца, но в душе Евы уже выли волки. Она повернулась к камере и выставила вперед свою безупречную, отрепетированную улыбку:

— Конечно счастлива. У меня есть для этого всё…

Машина тронулась. Олег молча и сосредоточенно водил машину, вцепившись в руль, мама на заднем сиденье о чем-то весело и без умолку рассказывала… А щенок овчарки звонко лаял, прыгая по салону и рискуя облизать каждого, кого встречал на пути.

Но Ева мыслями была очень, очень далеко.

Она смотрела в окно на мелькающие улицы Москвы, а внутри у нее всё дрожало. «Щенок… Немецкая овчарка…» Она ведь всего один раз, там, в далекой Самарре, в минуты редких откровений рассказала Салману, что в детстве отчаянно мечтала о такой собаке. Странно и страшно, что этот безжалостный человек до сих пор помнит такие мелочи...

Салман... Опять Салман. Она ведь наивно, глупо полагала, что навсегда избавилась от него, когда совершила тот безумный побег через пустыню. Какое жестокое, фатальное заблуждение! Он опять, не спросясь, по-хозяйски ворвался в её жизнь, и явно не с самыми благими намерениями.

Ева с бесконечной, разрывающей сердце любовью посмотрела на крошечный комочек жизни, мирно сопящий у нее на руках. Маленький Данила… Который даже сейчас, во сне, хмурил бровки точно так же, как его настоящий отец. Этот мальчик был абсолютной, уменьшенной копией Салмана.

И в ушах Евы, заглушая веселый лай щенка и голос мамы, набатом зазвучали последние слова, которые Салман прошептал ей тогда, в полумраке отеля, перед её отъездом:

«Я страшный собственник и эгоист, Ева. И своим добром я не привык делиться ни с кем. Так что ничего еще не закончилось, любимая… Всё только начинается».

Глава 3

Запах перегара, въевшийся в дорогую обивку салона Олега, заполнил прихожую прежде, чем он успел разуться. Он вернулся под утро. Навеселе, с развязанным галстуком и липким от пота лицом — триумфатор, отгулявший рождение чужого сына как свою главную победу.

Ева стояла у детской кроватки, баюкая на руках хрупкий, едва весомый сверток. Спина затекла, швы после родов тянуло тупой, изматывающей болью, но внутри нее все сковал ледяной страх.

Олег ввалился в спальню, даже не прикрыв за собой дверь. С трудом удерживая равновесие, он подошел к ней, наклонился над спящим младенцем и криво, сыто усмехнулся.

— Ну что, пацан… будем знакомы. Бери пять. Расти большой, не будь лапшой. Главное — мамкину породу перейми, у нее-то «принимающее устройство» на загляденье, раз на него даже шейхи ведутся…

Он пьяно, сально хохотнул и протянул подрагивающую пятерню к личику младенца, пытаясь потрепать его за щеку.

Ева резко качнулась вперед, буквально грудью заслоняя ребенка, и перехватила его руку. Внутри все перевернулось от омерзения.

— Олег, тише! Что за пошлости?! Как ты выражаешься при ребенке?

Они не виделись неделю. Семь бесконечных дней в роддоме, где он ни разу ее не посетил, а сегодня, едва привезя её домой, он сразу же уехал «обмывать» наследника с

компанией, оставив её одну. И вернулся вот таким.

— А что такого? — Олег бесцеремонно вырвал свою руку и шмыгнул носом, криво оскалившись. — Он все равно ни хрена не понимает. В конце концов, отец — не тот, кто кайф словил, а тот, кто вырастил. Имею право.

— Зато я все прекрасно понимаю, — выдохнула Ева. Голос сорвался на шепот, полный гневного бессилия.

— А чем ты недовольна, Евочка? Что тебе опять не нравится? — он вальяжно развел руками, проходя вглубь комнаты. — Да, давай называть вещи своими именами. Кто-то словил кайф на шелковых простынях, а мне теперь всю жизнь расплачиваться? За чужие грехи, между прочим.

В его голосе зазвенели те самые, до боли знакомые нотки псевдожертвенности. Олег искренне считал себя пострадавшей, великодушной стороной, святым мучеником, который снизошел до падшей женщины.

— Это было твоим решением, — Ева аккуратно переложила спящего сына в кроватку и повернулась к мужу, чувствуя, как внутри натягивается струна. — Сойтись и жить вместе. Я ни на чем не настаивала, Олег. Ты сам умолял меня вернуться, если помнишь.

Ее не было дома неделю, но вместо покоя и запаха детской присыпки в этот дом снова возвращался липкий, душный скандал.

— А может, я любил тебя? — Олег вдруг резко посерьезнел, лицо его поплыло, глаза заблестели обидой. Он сделал шаг к ней, обдав волной алкогольного тепла. — Любил, понимаешь? А теперь как представлю, как этот холеный арабский мужлан трахал тебя… как ломал под себя… Еще и выродка этого заделал. Да у меня перед глазами эта картина стоит! Видеть тебя после этого не могу, тошнит…

Он состроил брезгливую гримасу, словно его насильно заставляли прикоснуться к чему-то грязному.

— С первого дня… — Ева зажмурилась, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — С самого первого дня между нами незримо присутствует Салман. Он как третий в этой комнате. Олег, почему мы не можем просто забыть о нем? Закрыть эту тему навсегда и начать жить нормально? Ради ребенка?

— Надо же, — Олег театрально вскинул брови, замерев посреди комнаты. — Видишь, ты даже имя его помнишь, от зубов отскакивает. Значит, не стерлось из памяти? Помнишь еще мучителя своего темпераментного? Тоскуешь по восточным сказкам?

— Да ты же сам не даешь мне его забыть! — в отчаянии выкрикнула она, тут же испуганно взглянув на люльку. Ребенок зашевелился. Ева прижала ладонь к груди, сдерживая рвущиеся наружу слезы. — Каждый день, каждое утро ты тычешь мне этим в лицо!

— А может, ты и ласки его грубые помнишь? — Олег подошел ближе, вкрадчиво, почти шепотом, но в этом шепоте сквозила ядовитая судорога. — Как такое забудешь, да? Дикарь из пустыни… Небось, до сих пор по ночам подушку кусаешь, вспоминаешь, как он тебя брал?

— Прекрати нести эту чушь! Сколько можно… хватит, умоляю, хватит!