Ирэн Блаватская – Уходя, не возвращайся 2 (страница 1)
Ирэн Блаватская
Уходя, не возвращайся 2
Глава
Уходя, не возвращайся.
Мы кричали о ненависти, но наши тела помнили только одно:
друг без друга нас нет.
Глава 1
Семь месяцев… Семь долгих, вычеркнутых из нормальной жизни месяцев, которые превратили её прошлый мир в далекое, почти нереальное воспоминание.
Ева стояла у большого окна больничной палаты родильного отделения и, обняв себя за плечи, задумчиво смотрела на улицу. Был затяжной, серый шлейф раннего вечера. Свет в палате она сознательно не включала — легкий полумрак убаюкивал, помогая унять бесконечный рой мыслей в голове. В углу, в пластиковой прозрачной люльке, мирно посапывал маленький комочек. Малышу исполнилось всего шесть дней, и сейчас он спал тем безмятежным, чистым сном, какой бывает только у новорожденных.
Тишину за спиной нарушил мягкий щелчок открывающейся двери. Ева вздрогнула. В проеме показался силуэт заведующего отделением.
— К вам посетитель, — негромко, с каким-то странным почтением в голосе произнес врач. — Проходите, пожалуйста. Я лично прослежу, чтобы вам никто не помешал.
Ева еще не успела полностью освободиться от вязкого плена собственных мыслей, когда медленно обернулась.
Сердце мгновенно, с размаху остановилось, а в следующую секунду рухнуло куда-то вниз и забилось с бешеной, утроенной силой, отдаваясь глухими ударами в барабанных перепонках. Кровь горячей волной ударила в лицо, перехватив дыхание.
Этого не могло быть. Этого просто не могло быть здесь, в её городе, в этой мирной клинике.
Из полумрака коридора в палату уверенно шагнул мужчина. Те самые глаза… Черные как смоль, хищные, смертельно опасные, дикие глаза, которые когда-то одним взглядом отбирали у неё последние остатки воли и полностью подчиняли своей. Безупречная, волосок к волоску, аккуратная бородка, подчеркивающая волевые скулы. И это облако… Обволакивающее шлейфовое облако его дорогого, шикарного парфюма, который Ева узнала бы из тысяч других. Пряный, тяжелый аромат мгновенно вытеснил больничные запахи лекарств.
Всё происходящее казалось слишком нереальным, галлюцинацией, порожденной послеродовой усталостью. Но видение не исчезало. Салман, держа в руках роскошный, огромный букетище белоснежных лилий, медленно, бесшумно приближался к ней.
Ева застыла в оцепенении, словно под гипнозом. Ноги стали ватными, тяжелыми, будто намертво приросли к больничному линолеуму. Тело превратилось в чужое, наотрез отказываясь подчиняться приказам затуманенного, паникующего мозга. А он уже был совсем близко. Всего в паре шагов.
Никто из них не проронил ни звука. В звенящей, густой тишине палаты, казалось, эхом отдавался лишь загнанный стук двух сумасшедших сердец.
Салман остановился вплотную. Его обжигающее дыхание коснулось разгоряченной кожи её лица. Они буквально пожирали друг друга глазами, не в силах разрушить этот магнетический, болезненный контакт. Дыхание Евы участилось, сбилось, смешалось с его дыханием и слилось в один обжигающий, головокружительный поток.
Всё вокруг вдруг стало ничтожно малым, пустым и совершенно неважным: прошлые обиды, страхи, разрушенные города, пули у ворот посольства… Существовали только эти черные глаза, эти губы, бешеный ритм сердец и до предела напряженные, изголодавшиеся друг по другу тела.
Тяжелые лилии глухо упали на пол к их ногам. В то же мгновение Салман резко, почти грубо сжал её в своих железных, хозяйских объятиях и жадно, до боли впился в её пухлые, податливые губы. Он обрушил на неё всю ту лавину первобытной страсти, которая копилась и жгла его изнутри долгие семь месяцев разлуки. И Ева… Ева не оттолкнула. Дрожа, она ответила ему тем же — с такой же исступленной, накопленной жаждой. Их захлестнула безумная, темная волна, заставив в секунду позабыть обо всём на свете.
Вулкан, который они оба так упорно пытались затушить, всё-таки прорвался наружу, сметая на своем пути любые разумные преграды, полностью отключая здравый смысл, обливая их жидкой огненной лавой и заставляя кровь в жилах закипать.
Внезапно эту интимную, душную тишину прорезал тонкий, звонкий детский плач.
Звук подействовал как ушат ледяной воды. Ева судорожно, тяжело дыша, отстранилась от мужчины. Находясь в глубокой прострации, она растерянно посмотрела на Салмана, её губы горели от его поцелуя. Мысли путались — она не до конца понимала, что только что произошло и как она вообще позволила себе раствориться в его руках.
Наконец они оба синхронно повернули головы в сторону детской кроватки. С трудом разжав пальцы Салмана, которые всё еще собственнически покоились на её талии, Ева быстро подошла к малышу. Осторожно, бережно взяв хрупкого ребенка на руки и нежно, успокаивающе нашептывая ему какие-то бессвязные ласковые слова, она присела на край кресла и стала кормить его грудью. Плач тут же утих.
Ева смотрела на сына с такой безграничной любовью, с такой трепетной, чистой нежностью, так трогательно улыбалась его крошечному личику, что у Салмана в голове ассоциативно мелькнул образ — Мадонна с младенцем. На память восточному мужчине вдруг пришли чьи-то слова, услышанные им очень давно, еще во времена его бурной юности во время учебы в Москве: «Самая прекрасная из женщин — женщина с ребенком на руках».
Салман стоял неподвижно, как зачарованный глядя на эту сакральную картину. В этот момент он остро, отчетливо понимал: каким бы жестким, циничным и ужасным человеком он ни был для всего остального мира, жизнь преподнесла ему бесценный, величайший подарок. Ева и этот маленький мальчик — это самое важное, что отныне существовало на земле. Это была кровь от его крови, часть его самого и неотъемлемая, главная часть его будущей жизни.
На подсознательном, животном уровне Салман понимал: Ева никогда не простит ему того, что он сотворил с ней в своем пустынном дворце. Но отступать этот мужчина не умел и не собирался.
— Мой сын. Мой наследник… Весь в меня, — с нескрываемой, глубокой гордостью негромко произнес он, сделав шаг ближе и внимательно, жадно разглядывая крошечные черты лица младенца.
Ева с огромным трудом приходила в себя после секундного помутнения разума, виновником которого, как и всех её недавних бед, был стоящий перед ней человек. Услышав его хозяйский тон, она холодно отчеканила:
— Салман, ты зачем приехал?
Мужчина едва заметно усмехнулся, скользнув взглядом по её фигуре:
— Ева… А материнство изменило тебя. Ты стала еще женственнее, мягче. И еще красивее.
— Чего тебе нужно? — её голос окреп, хотя внутри всё дрожало от хаоса. — Ты ведь приехал сюда не за тем, чтобы делать мне комплименты.
— Я говорил тебе, что я — именно тот мужчина, который тебе нужен. И я был прав, — Салман уверенно заглянул в её глаза. — Ты всё еще любишь меня, Ева.
— Перестань нести чушь! — вспыхнула она, стараясь говорить тихо, чтобы не потревожить сосущего грудь ребенка. — Ты просто никак не можешь успокоиться из-за того, что тогда всё пошло не по твоему плану. Твое эго ущемлено, только и всего.
— Ева, ты хотя бы себе самой не ври, — мягко, но с пугающим давлением возразил он. — Меня-то ты точно не обманешь. Я только что почувствовал это в твоих губах. Я это знаю.
— Это гормоны, — упрямо выпрямила спину девушка, отводя взгляд. — У всех женщин так бывает после родов. Минутное, глупое помутнение… И ничего больше.
— Ты ведь помнишь нашу последнюю ночь в отеле? — Салман сделал еще шаг, его голос снизился до интимного полушепота. — Я чувствую, что помнишь каждую секунду. Нам было слишком хорошо вдвоем… Сознайся.
— А ты, я вижу, забыл, что та ночь была всего лишь сделкой? — горько усмехнулась Ева, и в её глазах блеснули слезы. — Ничего личного. Чистый расчет ради спасения жизни.
— Говори себе об этом почаще, может, со временем сама поверишь, — цинично хмыкнул мужчина. — Но меня ты в этом никогда не убедишь. Это природа, Ева. Твое тело тянется к моему. А против природы, как известно, не попрешь.
— Не обольщайся, Салман, — она со злостью посмотрела на него. — Это у вас на Востоке принято плести сложные, лживые кружева в отношениях. В моем мире всё гораздо проще. Это был банальный секс. И ничего больше.
— Это любовь. И мы оба, здесь и сейчас, знаем об этом. Не отрицай очевидное, это глупо.
— А ты действительно думаешь, что такого, как ты, можно любить?! — в её голосе прорезалось отчаяние. — Ты же чудовище! Ты забыл, через какой ад я прошла в твоем доме по твоей вине? Ты не дал мне ни единого, даже крошечного шанса просто по-человечески полюбить себя!
Салман на секунду нахмурился, в его глазах мелькнула тень жесткости, но он быстро взял себя в руки:
— Невозможно всё время озираться назад и жить прошлыми обидами. Мы все совершаем ошибки, Ева. Даже приговоренного к смерти иногда прощают.
— А как мне забыть тот день?! — из глаз Евы всё-таки покатилась горячая слеза. — Что это вообще было, Салман? Ты сам предложил мне эту проклятую сделку. А когда получил свое… решил нас просто убрать? Легко так, играючи, расстрелять в машине, как каких-то назойливых мошек! Конечно… Мы ведь для тебя были не людьми. Мы были просто товаром. И после всего этого ты стоишь здесь, говоришь мне о любви, и я должна тебе верить?
Салман тяжело вздохнул, и в его лице проступила вековая, холодная мудрость человека, привыкшего распоряжаться чужими жизнями: