Ирэн Блаватская – Уходя... 3 (страница 7)

Алексей Петрович слегка нахмурился, его взгляд оставался спокойным и деловым.

— Не совсем понимаю, Николай. К чему ты клонишь? Мы дали ей кров, обеспечили лучшую охрану, её мать лежит в первоклассной клинике за мой счет. Что еще нужно?

— Нужно хоть иногда выводить её в люди, отец! — горячо воскликнул сын. — Чтобы хоть на часок-другой она могла вынырнуть из этого кошмара, забыть о своих проблемах. Это ведь совсем не сложно для нас.

— Зачем дело стало? Какие проблемы? Я не запрещаю тебе возить её куда угодно.

— Я не могу возить её на светские рауты, отец! — Николай с досадой хлопнул ладонью по подлокотнику коляски. — Ты забыл? Она официально — твоя невеста. Журналисты и папарацци караулят каждый наш шаг в поисках жареных фактов. Если пресса увидит её со мной, поползут грязные слухи, и вся твоя легенда-щит треснет. Ты должен хоть иногда выходить с ней в свет. Как мужчина. Как её жених.

— Нет, — Алексей Петрович ответил жестко и без колебаний, поднимаясь с дивана. — Я слишком занят. Да я и не хочу, Коля. Давай смотреть на вещи трезво. Она в сущности еще ребенок. О чем мне с ней говорить на этих раутах? У нас разные миры. Наша помолвка — это деловое соглашение ради её безопасности, не более.

— Неужели это так важно — о чем говорить? — Николай с мольбой посмотрел на отца. — Хотя бы раз в неделю просто поужинай с ней в ресторане на виду у камер. Ради неё. Ради её психологического спасения.

— Нет, Николай. Я занят, — отрезал Петрович, поправляя манжеты спортивной куртки. — Мой график расписан по минутам. Если у тебя всё, я пойду. Инструктор меня уже ждет.

— Хорошо, — Николай глубоко вздохнул, понимая, что отца не пробить, но сдаваться не собирался. — Тогда давай хотя бы сегодняшний вечер проведем вне этого дома. Все вместе. Только один этот вечер, отец. Я уже пообещал ей, у нее глаза загорелись. У меня есть отличная идея.

Алексей Петрович остановился у дверей, недовольно посмотрел на сына, но, видимо, заметив искреннюю боль в его глазах, смягчился.

— Хорошо. Но только один вечер, Николай. Что ты предлагаешь?

Николай победно улыбнулся:

— А давай поедем прямо сейчас все вместе в Ледовый дворец.

Ева танцевала. На безупречно гладком зеркале льда она больше не была жертвой обстоятельств, разбитой на осколки женщиной или прячущейся от папарацци беглянкой. Здесь властвовала её истинная природа.

Лицо девушки было строгим, почти отрешенным в своей глубокой сосредоточенности, а в полумраке огромной арены её силуэт казался выточенным из тончайшего фарфора. Но в этой хрупкости таилась ошеломляющая, дикая сила. На бешеной скорости она летела над ледяной гладью, её движения были безупречно точными, резкими и в то же время невероятно текучими, пластичными. Каждый поворот головы, каждый изгиб тонкой талии и взмах рук дышали изяществом, которое невозможно было сымитировать. Это было её личное, завораживающее самоистязание — попытка сжечь в бешеном темпе всю скопившуюся в душе боль. Пронесясь по катку огненным вихрем и выполнив сложнейший каскад прыжков, Ева взмыла в воздух и, плавно приземлившись, замерла в финальной, царственной стойке. Грудь её высоко вздымалась, губы чуть приоткрылись, ловя прохладный воздух, а по лицу скользнула прядь влажных волос.

Николай сидел в своей инвалидной коляске у самого бортика, прямо у выхода на лед. Его глаза горели неподдельным, профессиональным восторгом. Он громко, не жалея ладоней, зааплодировал.

— Браво, Ева! Ты боец, настоящий боец. Как всегда — шедеврально, чисто, на одном дыхании!

Рядом с сыном стоял Алексей Петрович. Он не аплодировал. Он застыл, не в силах отвести взгляда от тяжело дышащей девушки, и в его глазах промелькнуло нечто странное, темное, глубокое — то, чему он сам еще не знал названия.

— Ты действительно в потрясающей форме, Ева, — негромко, как-то непривычно глухо произнес он.

— Алексей Петрович, Коля… Господи, спасибо вам! — Ева подкатила к бортику, её щеки горели нежным румянцем, а глаза, еще час назад потухшие, сияли лихорадочным, живым блеском. — Как же это здорово… Вы не представляете!

— Прекрасно представляю, — отозвался Коля, но тут же сменил тон на заботливый: — Только я бы на твоем месте убавил обороты. Чуточку осторожней, Евка. Скорость сумасшедшая, побереги себя.

— Ты не понимаешь, Коль, я так скучала! — она звонко, заливисто рассмеялась, оттолкнулась крошечным изящным движением и сделала короткий, безупречный круг спиной вперед. — Только здесь, на льду, я чувствую, что по-настоящему живу. Что я счастлива!

— Ну почему не понимаю? — мягко улыбнулся Николай, и в его голосе промелькнула легкая грусть. — Очень даже понимаю. Сам первое время с ума сходил без этого ощущения полета…

В этот момент в кармане Крылатова-старшего требовательно запел телефон. Встряхнув головой, словно сбрасывая наваждение, Алексей Петрович ответил на звонок и, негромко говоря, отошел вглубь трибун. Света, сидевшая чуть поодаль в первом ряду, даже не подняла головы, полностью погруженная в экран своего смартфона. Светская жизнь и чужие драмы её сейчас не занимали.

Ева снова затормозила у бортика, лукаво глядя на друга.

— Коль… А почему ты там сидишь? — вдруг спросила она, склонив голову набок.

— А где мне еще быть, Евка? — искренне удивился парень, похлопав по подлокотникам кресла. — Мое место в ложе прессы.

— А почему ты не выходишь ко мне? На лед?

Николай ошарашенно захлопал глазами, а потом нервно усмехнулся:

— Ева, ты в своем уме? Тебя там на вращениях не укачало случайно?

— Ни капельки! — её голос зазвучал настойчиво, с той пленительной девичьей упрямостью, против которой невозможно устоять. — Выходи. Ну же, Коля!

— Да я после аварии ни разу на лед не ступал… Точнее, не выезжал. Что мне там делать? — в его голосе звякнула тщательно скрываемая горечь.

— Значит, сегодня выедешь в первый раз, — отрезала она и стремительно, с кошачьей грацией подкатила вплотную к выходу.

— Сумасшедшая… Как ты себе это вообще представляешь?

— Коль… Ну что ты? Смелей. Давай же, доверься мне, — её голос упал до нежного, вкрадчивого полушепота. Ева тепло, открыто улыбнулась и протянула ему свою узкую, затянутую в перчатку ладонь.

Этот жест был наполнен такой чистой, женской поддержкой, что Николай не смог отказать. Медленно, с замиранием сердца, он осторожно выкатил колеса на скользкую поверхность. Ева тут же перехватила его руку, её пальцы уверенно и крепко сжали его ладонь. Она изящно оттолкнулась от бортика, увлекая его за собой в центр сверкающей арены.

И случилось чудо. Скованность Николая растаяла через секунду. Им обоим вдруг стало безумно, по-детски весело. Они кружились по огромному пустому катку, и их заразительный, чистый смех эхом разлетался под сводами дворца. Ева вела этот танец с невероятной чуткостью: то подкатывала сзади, мягко ускоряя его кресло и увлекая в крутой вираж, то внезапно оказывалась впереди, перехватывала обе его руки, и они кружились, глядя друг другу в глаза. Николай, даже сидя в кресле, вспомнил былую стать — он безупречно держал спину, красиво работал руками, направляя баланс. Это был танец сумасшедшей, пронзительной красоты — союз силы духа и совершенной женской грации.

Под конец, заходя на очередной вираж, Ева закружилась вокруг него, но, ослепленная восторгом, не рассчитала скорость. Пытаясь притормозить в самую последнюю секунду, она потеряла равновесие и неловко, со смехом плюхнулась прямо к Николаю на колени. Коля перехватил её за талию, и под их общий, счастливый хохот коляска еще долго, плавно скользила по инерции мимо темных трибун, унося их прочь от реальности, заставляя забыть обо всех бедах, предательствах и штормах.

Алексей Петрович стоял в тени, убрав телефон. Он смотрел на эту картину, не упуская ни единой детали, и в его груди, в его сознании в эти минуты происходила настоящая, сокрушительная революция.

Взгляд мужчины, годами выстраивавшего вокруг себя стены холодного прагматизма, жадно впитывал образ Евы. Неужели эта манящая, чувственная, молодая женщина, которая с такой царственной уверенностью держится на льду, которая дышит страстью и первозданной энергией, — та самая угловатая, испуганная девочка? Та Евка, которая когда-то крошечными пальчиками судорожно держалась за его огромную ладонь, боясь затеряться в толпе, когда они втроем ходили в зоопарк?

В памяти Алексея Петровича вспыхнул недавний день. Офис. Серьезное деловое издание. Специально приглашенный фотограф делал их совместные снимки для прессы, чтобы объявить о помолвке. Всё происходило в жуткой спешке, между тяжелым совещанием и международной встречей. Время поджимало, он едва взглянул на неё тогда — пришла, встала рядом, подписала необходимые бумаги, сфотографировалась. Как она выглядела? Да какая разница, это было неважно, просто элемент бизнес-плана.

Он преступно, слепо не замечал, когда эта девочка успела вырасти. Когда её угловатость превратилась в манящие округлости, а робкий взгляд — в омут. С того дня, как она переступила порог его дома, несмотря на то, что она уже сама стала матерью, она оставалась для него лишь подопечной. Ребенком, которому нужно помочь. Объектом его покровительства. Да что там говорить — еще два часа назад, когда они выходили из особняка, она была для него просто «девочкой Евой».