Ирэн Блаватская – Уходя... 3 (страница 5)

Обессилев, Салман сполз спиной по стене, оставляя на ней мажущий красный след. Он сел прямо на пол, подтянув колени к груди и судорожно обхватив голову разодранными руками. В этой звенящей тишине его грубость, которую видели Стас и Иман, его резкие слова и ледяной взгляд предстали тем, чем они являлись на самом деле — это была не просто демонстрация дурного характера. Это была защитная броня человека, у которого заживо содрали кожу.

А под этой броней дымилось пепелище. Он был глубоко несчастен, и эта глухая, яростная боль делала его абсолютно слепым к чужому счастью.

Сидя на полу в пустом, чужом теперь доме, он вспоминал, что еще совсем недавно — каких-то несколько недель назад — он был счастлив. Впервые в жизни по-настоящему, до головокружения счастлив. У него было всё, о чем мужчина может только мечтать: его собственный сын, любимая, до боли желанная женщина, море невероятных, грандиозных планов и долгая, светлая жизнь впереди.

И вот теперь — беспросветная, ледяная ночь.

Салман вдруг отчетливо, с удушающей ясностью осознал то, чего не понимал все эти годы: он с самого детства интуитивно, панически бежал от одиночества. Надежный, молчаливый Муса заменял ему весь мир — родителей, которых он толком не знал, семью, друзей. Муса был его якорем. А теперь у него нет ничего. Вообще ничего.

Он остался один как перст на всем белом свете. Обозленный на судьбу, выжженный дотла и несчастный до самой глубины своей души — души, о существовании которой он до недавнего времени даже не догадывался. Ева научила его чувствовать, она оживила эту душу, а теперь эта самая душа наизнанку выворачивалась от боли, на которую только была способна.

Салман сидел неподвижно, уставившись в одну точку невидящим, стеклянным взглядом. Он был совершенно опустошен. В тишине кабинета слышался только его рваный, свистящий выдох, и крупные капли темной крови с разбитой в лохмотья кожи на костяшках медленно, одна за другой, капали на холодный пол.

Прошли три недели. Время не лечило — оно лишь затягивало раны грубыми, уродливыми рубцами. Жизнь в огромном поместье с трудом, со скрипом, но возвращалась в привычную колею. Салман жестоко, подсознательным приказом запретил себе думать о прошлом. Запретил вспоминать Москву, Еву, залитый кровью пол и застывший взгляд Мусы. Чтобы выжить и не сойти с ума, он загрузил себя работой до полного изнеможения, стараясь не оставлять разуму ни одной свободной минуты для удушающих мыслей.

В делах опорой стал Стас. Салману всегда нравились такие мужчины: немногословные, выдержанные, с железным внутренним стержнем. Когда Стас прямо и честно поднял вопрос о том, что самолета больше нет и его нахождение здесь теряет смысл, Салман лишь коротко кивнул: «Ищи новый бизнес-джет. Будем покупать взамен утерянного». Ему нужен был этот пилот. Нужен был этот надежный человек рядом, как слабый отголосок той надежности, которую когда-то даровал Муса.

Но если со Стасом они понимали друг друга с полуслова, то присутствие Иман превратилось для Салмана в изощренную пытку. Она страшно, до скрежета зубовного раздражала его одним своим существованием. Её мягкие шаги, её округлившийся живот, сам её статус женщины, которую любят и оберегают, действовали на его обнаженные нервы как наждак. Салман не считал нужным скрывать свое отторжение, и воздух в доме с каждым днем становился всё более наэлектризованным, тяжелым, почти невыносимым. От его грозового взгляда и вечно хмурого лица прислуга вжималась в стены, стараясь вообще не попадаться хозяину на глаза. Дом замер в зловещем ожидании взрыва.

И этот взрыв — тихий, но сокрушительный — произошел однажды вечером.

Стас вошел в кабинет без стука, но уверенно. Остановился у массивного стола, за которым Салман изучал графики поставок.

— Салман, нам нужно поговорить, — глухо, но твердо произнес пилот.

Салман отложил ручку, медленно откинулся на спинку кресла и смерил его тяжелым взглядом из-под сдвинутых бровей.

— Садись… Я слушаю тебя.

Стас садиться не стал. Он остался стоять, заложив руки за спину, как перед долгим и сложным боем.

— Иман — моя женщина. Женщина, которую я люблю и на которой собираюсь жениться. Она носит под сердцем моего ребенка.

Салман едва заметно дернул уголком губ, в глазах мелькнула холодная ирония:

— Поздравляю…

— Я несу полную ответственность за нее, за нашего малыша и за наше будущее, — Стас проигнорировал его холодность, чеканя каждое слово. — И поэтому я принял решение. Мы съезжаем.

В кабинете мгновенно похолодало. Салман подался вперед, его пальцы до белизны сжали подлокотники кресла. Внутренний зверь внутри него снова глухо зарычал.

— Почему ты так решил? Что тебя не устраивает в моем доме? Тебе мало платят? Плохие условия?

— Дело не в деньгах, Салман, — Стас открыто и бесстрашно встретил его бешеный взгляд. — Так больше продолжаться не может. Я не могу запретить тебе ненавидеть мою невесту, хотя, видит Бог, не понимаю, за что ты её так караешь. Но я могу и обязан обеспечить ей и своему ребенку спокойную, достойную жизнь. Без этого вечного страха и напряжения.

Салман почувствовал, как на его лице проступает разочарование. Он ждал от Стаса мужской солидарности, а наткнулся на глухую стену защиты этой девчонки.

— Это всё бабьи предрассудки, Стас. Глупости. Не думал, что ты воспримешь её капризы всерьез.

— Я не берусь судить тебя или копаться в твоих причинах, — тихо, но с убойной силой ответил Стас, глядя Салману прямо в душу. — Но для меня моя семья — это самое главное. Единственное главное.

Эти слова ударили Салмана наотмашь. Словно Стас со всего размаху полоснул его по незажившей, сочащейся ране. Моя семья — это самое главное… У Салмана перехватило дыхание, в груди болезненно екнуло. Перед глазами на миг вспыхнуло лицо Евы и Даньки. У него ведь тоже могла быть семья. Тоже могло быть это глупое, простое счастье, которое этот русский пилот сейчас защищал с таким тихим ожесточением. А Салман свое счастье сжег. Сам. Своими руками.

Он молчал несколько секунд, пытаясь сглотнуть эту внезапную горчащую слюну. Взгляд его опустился на стол. Злость ушла, оставив после себя глухую, свинцовую усталость. Он вдруг отчетливо понял: если они уедут, этот огромный дом окончательно превратится в могильный курган. Без Мусы, без звонких голосов, без этой зарождающейся новой жизни здесь останутся только призраки. Иман и Стас, сами того не ведая, были единственной тонкой нитью, державшей его над пропастью окончательного безумия.

— Не надо никуда съезжать, — глухо, почти шепотом произнес Салман, не поднимая глаз. — Живите здесь. Все будет нормально. Я обещаю.

Стас внимательно всмотрелся в осунувшееся лицо хозяина дома, заметил эту секундную слабость в его плечах и, молча кивнув, вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Салман остался один в полумраке. Он умом понимал, что Стас абсолютно прав. Тот поступил так, как должен поступать сильный мужчина. Просто Салману, привыкшему ломать мир под себя, было невыносимо сложно привыкать к этой новой, чужой правде. К тому, что мир не вращается вокруг его горя.

Он посмотрел на свои руки — костяшки пальцев уже затянулись молодой, розовой кожей, но всё еще ныли к непогоде. Салман сделал глубокий, ровный выдох, прогоняя остатки застрявшей в горле ярости. Хватит. Нельзя бесконечно выть на луну и терзать невинных. Пора возвращать себе контроль. Пора взять себя в железные руки.

Салман вошел в гостиную бесшумно, его шаги потонули в мягком ворсе ковра. Стас и Иман сидели на диване. Ноутбук покоился на коленях пилота, они о чем-то увлеченно, вполголоса спорили, но стоило Салману переступить порог, как разговор мгновенно оборвался. В воздухе еще дрожало их общее, семейное тепло, которое тут же испарилось под его тяжелым взглядом.

— Салман, — Стас первым нарушил неловкую паузу, его голос звучал деловито и ровно. — Я тут подобрал несколько отличных вариантов бизнес-джетов. Отсеял лишнее, учел всё: от технических характеристик и полетного ресурса до эргономики салона. Не хочешь взглянуть?

— Давай. Посмотрим, что там у тебя, — Салман выдавил подобие спокойствия.

Он опустился в глубокое кресло напротив и взял протянутый ноутбук. На экране пестрели десятки открытых вкладок. Салман медленно переключал страницы, вглядываясь в обтекаемые фюзеляжи и белоснежные крылья машин. Стас и Иман за его спиной тихо, почти интимно переговаривались. Салман скользнул взглядом по часам на запястье — через час у него была назначена важная встреча по контрактам. Он уже собирался закрыть крышку и отложить просмотр на вечер, как вдруг лениво кликнул на последнюю, случайно свернутую вкладку поисковика.

И мир вокруг него перестал существовать.

Время замедлилось, превращаясь в густой, удушливый кисель. Звуки голосов Стаса и Иман улетели куда-то в бесконечную даль, сменившись оглушительным, нарастающим звоном в ушах. Из глубины экрана на него смотрела Ева. Его Ева. Единственная женщина, чье имя он шептал в бреду. Она стояла под руку с холеным, немолодым мужчиной, а над их головами горел, кричал, исходил ядовитой неоновой краской заголовок статьи:

«Бывшая фигуристка Ева Донская и известный бизнесмен Алексей Крылатов объявили о своей помолвке».

Салман почувствовал, как земля с глухим рокотом уходит у него из-под ног. Внутри всё рухнуло в ледяную, бездонную пропасть. Осязаемость боли была такой сильной, словно ему в грудную клетку живьем вогнали раскаленный лом. Кулаки за занавесом стола сжались с такой силой, что свежая кожа на костяшках затрещала, готовая снова лопнуть. Скулы свело судорогой. В безумном, диком порыве ему хотелось разбить этот пластиковый кусок дьявольской техники об колено, разнести гостиную в щепки, выть, крушить стены.