Ирек Гильмутдинов – Десять секунд до трона. Том первый (страница 10)

– А мне откуда знать? Со мной, как и с тобой, никто не говорит. И вообще, думается…

– Чего тебе думается?

Но я не ответил, а подошёл к краю стены и начал всматриваться.

– Игорёха, ты чего? – спросил с насторожённостью и любопытством Болтун, когда они с Молчуном, заинтересовавшись тем, как я резко подбежал к краю стены и свесился вниз, подошли к нам.

– Мне кажется, я что-то слышал. Надо бы в колокол позвонить, – выдал я, продолжая смотреть в непроглядную тьму, где ни черта не видел.

– Может, не надо? – спросил Молчун. – Мы тут без году неделя, а нас уже не особо любят.

– Да, Игорь, не дури. Из нас четверых только тебе послышалось. Прикинь, что с нами будет, если мы зря поднимем по тревоге форт. Нас же точно поколотят, посмеются, что такие трусы. А после выкинут взашей.

– Поддержу парней, – пробасил Северянин.

– Что у тебя там? – услышал я окрик одной из женщин, что стояла на вышке.

– Мне кажется, я слышал какие-то звуки.

– Если слышал, значит, звони в колокол.

Я не слушал приглушённые протесты Флоки и испуганный шёпот Болтуна. Что-то щёлкнуло внутри – не мысль, а животный инстинкт, отточенный месяцами на рудниках, где слышишь гул обвала за секунду до того, как его ощущают остальные. Я подошёл к массивному колоколу, висевшему на постаменте из грубого камня. Первый удар бревном в бронзу прозвучал глухо и одиноко, разорвав ночную тишину. Второй – уже громче, с властной, тревожной дрожью. Я не останавливался. Третий, четвёртый, пятый… Ритм становился яростным, отчаянным, пока звон не слился в сплошной, оглушительный набат, бегущий по стенам и разносящийся эхом по всему спящему форту.

Первыми прибежали Астапов и Марат Кристенсен – тот самый наш «Отжиматель», чья любовь к изнурительным наказам за малейший промах уже стал легендой среди местных, которой с нами поделились, но почему-то уже после как мы отжались под три сотни раз. Начальник форта был облачён полностью в доспех, поверх которого был накинут плащ, а в своей руке он держал длинный тонкий меч. Взгляд Марата, всегда холодный и оценивающий, сейчас полыхал холодным гневом.

– Кто бил в колокол?! – рявкнул Астапов, перекрывая последние отголоски звона.

– Я, – шагнул я вперёд, отгораживая собой друзей. Я постарался говорить твёрже, но получилось будто с вызовом. Пришлось сбавить на пол тона. – Это моё решение. Я слышал, как там… – я поднял меч, указывая в чёрную бездну ущелья, – будто железом по стеклу провели. Скрежет. Много скрежета.

Эффект был мгновенным. Злоба и недовольство на заспанных лицах солдат, столпившихся вокруг, сменились леденящей серьёзностью. В воздухе зазвенел металл – десятки клинков были извлечены из ножен почти синхронно. Кольцо живых стен вокруг нас сомкнулось плотнее.

– Кто ещё слышал? – Астапов резко обернулся к моим друзьям.

– Только я, начальник, – повторил я, не давая им возможности солгать или запинаться.

Марат и Александр обменялись взглядом – не гневным, а быстрым, полным молчаливого понимания. Затем они синхронно подошли к самому краю бруствера, вглядываясь в непроглядный мрак.

– Гулька, бей вспышкой! – скомандовал Марат, явно привыкший отдавать приказы. Своим криком он мог бы разбудить форт почище колокола.

С самой высокой вышки сорвалась стрела. Но она полетела не вниз, а высоко вверх, в небо, затянутое серыми облаками, и там, на пике, с резким хлопком разорвалась ослепительным, бело-голубым солнцем. Световая шапка медленно поплыла вниз, заливая ущелье безжалостным, искусственным днём.

И я увидел. Увидел то, от чего сердце сжалось ледяными клещами, а в ушах застучала кровь. И я был не одинок в своих ощущениях.

Море. Это было единственное слово. Нескончаемое, мерцающее, беззвучно ревущее море существ из чёрного стекла. Именно такая ассоциация возникла у меня при их виде. Они стояли стеной, заполнив ущелье до самого горизонта. Больше всего было низкорослых, ростом с подростка, с телами, похожими на клубки колючей, угловатой проволоки, отлитой из матового обсидиана. Их движения были резкими, отрывистыми, лишёнными плавности живого существа. Вместо рук – тонкие, заострённые иглы длиной в локоть. Их было… сотни, а может, даже. Да хрен знает сколько, много – это точно. За их спинами маячили другие силуэты – массивные, приземистые, высокие и режуще-тонкие.

– К БОЮ! – рёв Александра был похож на удар топора по льду.

Стена ожила. С вышки грянул арбалет, его тяжёлый болт со свистом врезался в первую шеренгу, разнеся несколько существ взрывом в сверкающие осколки. Следом загудел требушет, отправляя в толпу каменное ядро, которое оставило после себя кроваво-хрустальную брешь. Нет крови не было, только множество осколков, что тут же превращались в пыль. Посыпался град стрел – но многие просто отскакивали от гладких, твёрдых тел с сухим, щёлкающим звуком.

И тогда стеклянная река пришла в движение. Первые ряды стекляшек с неестественной скоростью рванули к стене. Они не лезли – они взбегали, втыкая острые ноги-шипы в малейшие неровности камня с сухим треском. Скорость была чудовищной. Я вообще думал, что вот-вот и нам конец.

– Копья! Держать строй! – орал Марат, расхаживая за спинами людей.

Первый контакт случился у Флоки. Он с рёвом размахнувшись, всадил свой топор в «грудь» взбежавшего Стилета (как нам объяснили позже). Тварь рассыпалась с хрустальным звоном, но её сосед с молниеносным тычком вонзил иглу-руку в щель между пластинами его кожаного доспеха. Флоки ахнул, отшатнулся, и на его плече проступило тёмное пятно. Болтун, пытаясь прикрыть его, отбивался щитом, но игла скользнула по краю и оставила глубокий порез на его предплечье – не кровоточащий, а словно обведённый тонкой, стеклянной каймой, которая жутко ныла.

Позади нас раздался душераздирающий крик. Один из молодых солдат, слишком высунувшийся, получил иглу в горло. Он захрипел, ухватился за торчащий осколок и, потеряв равновесие, с тихим стоном свалился за бруствер в кишащую массу врагов. Его крик оборвался на полуслове.

– Лучники! В крупных! По крупным в тылу! – командовал Марат.

Со стрелковой площадки полился точный, смертоносный дождь. Гульнара, лучница явно от бога, я краем глаза отмечал, как она работала с убийственной эффективностью, её стрелы находили слабые точки в более крупных формах – Гладиусах. Они были в высоту под два, два с половиной метра, четыре устойчивые конечности, на которые они опирались, и с которых сбить их было очень тяжело, а две руки словно два длинный меча с клинком шириной в ладонь. Так же я заметил, что внутри их тел по стеклу идут некие прожилки, как будто прутья из тончайшего металла.

Из толпы внезапно выдвинулся приземистый стекляшка – Баллиста. Эти были Приземистые, с мощной кристаллической «плечевой» структурой и одной гипертрофированной рукой-катапультой. Вместо второй руки – стабилизирующий отросток. Как такое может существовать – уму не постижимо.

Его «плечо» дрогнуло, и сноп острых, как бритва, стеклянных спиц прошило воздух. Одна из них со свистом вонзилась в бревно над головой Гульнары, другая – чиркнула по её плечу, сорвав кусок брони, прихватив с собой немного кожи. Она вскрикнула от боли и ярости, но не выпустила лук из рук, лишь стиснула зубы и потянулась за следующей стрелой, лицо побелело от боли. Те другие девушки и женщины, кто с ней находились на вышке так же били, не жалея стрел и сил. Никто не отсиживался за стенами.

Три часа. Три часа ада. Воздух был наполнен скрежетом, звоном, криками команд, стонами раненых и леденящим хрустом разбивающегося стекла-плоти. Мы были мокрыми от пота и крови, руки немели от постоянных ударов, доспехи покрылись царапинами и вмятинами. Раненых уносили вниз, их места занимали свежие бойцы, лица которых тоже быстро искажались ужасом и усталостью. Мы отбивали волну за волной. Преторы. Они выше и элегантнее гладиусов (до 3 м). Их «стекло» почти чёрное, с внутренним градиентом кроваво-красного свечения. Руки-лезвия имеют сложную волнообразную заточку. Их было немного, и, как я понял, эти твари что-то вроде офицеров. Очень опасные.

В тылу врага преторы методично выискивали наших командиров, а после резко забирались на стену, чтобы с ними сойтись в поединке. Только самые опытные ветераны отваживались выйти один на один, и не каждый выходил из этой схватки живым. Я этого никак понять не мог. Зачем так глупо умирать? Потом до меня дошло, что что-то тут нечисто. Когда один из бойцов, кажется его зовут Арти, обливаясь кровью, после победы над претором что-то поднял с каменного пола стены. Любопытно.

И вдруг… они отступили. Не после какого-то сигнала, а будто по невидимой команде. Стеклянная волна отхлынула, оставляя у подножия стены блестящую, переливающуюся на свету вспышек груду осколков и несколько медленно уползающих, повреждённых существ. Наступила оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая одним тяжёлым дыханием сотни измождённых людей, стонами раненых и треском догорающих факелов.

Мы стояли, опираясь на оружие, не веря, что это конец. На щеках у многих были слёзы – не от страха, а от нервного истощения. Я смотрел на свои руки – они дрожали. На порез на щите, оставленный иглой Стилета. На бледное, осунувшееся лицо Флоки, перевязывающего свою рану. Мы выстояли. Но впервые увидели истинное лицо того, что скрывалось в ущелье. И это лицо было бесчисленным.