Ирада Берг – Петрикор (страница 32)

Классная комната находилась в рекреации, куда никого не пускали. После уроков мы сидели на продленке до шести часов, а потом расходились по домам. В советское время почти все родители работали. Понятия «домохозяйки» вообще не существовало – сидеть дома считалось какой-то даже дикостью, не поощрявшейся буржуазной наклонностью. Да и кто мог позволить себе не работать? В простых семьях – к ним относилось 90 процентов населения – царило правило общей копилки. Так что в современных западных тенденциях, когда мужчина и женщина на равных, для нас нет, наверное, ничего нового. В Советском Союзе так жили все! Ну, или почти все. И если только рядом не оказывалось заботливой бабушки, дети были предоставлены сами себе.

Через несколько дней скучного карантина мне вдруг подумалось: «Танцы! Вот что нас спасет!»

– Ребята, давайте устроим танцы? – предложила я, словно высказала невероятное открытие.

Никто не возражал. Больше половины класса даже поддержали инициативу. А кто-то просто промолчал.

В классе у меня сложились более теплые и дружеские отношения с мальчишками, чем с девчонками. Возможно, потому, что я, так же как и пацаны, носилась сломя голову на переменах, мало задумываясь о том, как выгляжу, – растрепанная и счастливая. Петя Петров (на голову ниже меня, очень добрый, он всегда делился со мной «белочками» и часто провожал меня домой) вызвался помочь принести магнитофон, который мы с трудом дотащили до класса. Приглушили свет и включили музыку. Настоящее веселье и танцы! Классная руководительница в тот день заболела и не пришла. Возможно, поэтому мы и осмелились на такой поступок.

Сколько времени прошло – не знаю, но мы точно успели прослушать несколько хитов. И тут резко включился свет. На пороге нашего класса появилась директор школы.

Разгоряченные и раскрасневшиеся, мы смотрели на Галину Сергеевну, которая высилась над нами с выжженными химией волосами канареечного цвета, в наглухо застегнутом бордовом пиджаке и длиной черной юбке ниже колен.

Наша директриса обладала длинными жилистыми ногами и всегда ходила на каблуках. У нее были черные лаковые и замшевые синие туфли, которые она надевала попеременно. В этот вечер на ней были лаковые туфли. Обручального кольца она не носила, но в параллельном классе учился ее сын, и все об этом знали. Он был белобрысый, поджарый и одевался как стиляга. Галина Сергеевна и сама была похожа на высохшую певичку из кабаре, только смокинга не хватало.

– Что здесь такое?

Я выключила музыку.

– Повторяю вопрос: что происходит?! – Директриса смотрела поверх голов, пытаясь определить виновного.

– Танцы, – спокойно, как ни в чем не бывало, ответила я.

– Танцы?! – удивленно переспросила она. – А кто придумал такое? Кто принес магнитофон?

В классе стояла тишина. Никто не тыкал в меня пальцем и не говорил: «Это все она!» Но после недолгой паузы я созналась сама, что принесла магнитофон. И даже про Петю ни словом не обмолвилась (он тоже ничего не сказал).

– Всё ясно, – спокойно произнесла Галина Сергеевна. – Так я и думала. Поговорим в моем кабинете.

Кабинет директора располагался на втором этаже, и расстояние до него показалось очень длинным. Разговор же получился коротким и предельно ясным. Она все пыталась докопаться до истины: кто надоумил, кто научил?

Помню, спокойно отвечала, что никто не научил, просто хотелось послушать вместе музыку и потанцевать. На дворе ноябрь, и от темноты за окном становится нестерпимо скучно. Просто захотелось развлечься – ведь после уроков же!

Галина Сергеевна, казалось, ничего не хотела слышать. В ее голове наверняка отчаянно крутился вопрос: «Откуда взялась в школе западная музыка? Ведь мало ли о чем они там поют. Так недалеко и до…»

Тут она, видимо, надумала себе целую цепочку событий, слагающуюся из прослушивания опасной музыки. А потому ударила по столу длинными пальцами:

– Неси дневник. Вызываю твоих родителей в школу. Надо с этим разобраться!

Петя Петров помог дотащить магнитофон обратно до дома. Родители еще не вернулись с работы. Отец, как правило, раньше девяти не приезжал, да и мама возвращалась поздно. Я аккуратно поставила магнитофон на место.

Галина Сергеевна не удержалась и вечером сама позвонила нам домой. Мама папе ничего не рассказала и утром стала собираться в школу. По такому случаю надела выходные сапоги на высоком каблуке, за которыми они вместе с папой стояли в очереди четыре часа, а еще красивое замшевое пальто глубокого коричневого цвета. Мама казалась мне невероятно красивой. (Красота всегда завораживает, но в детстве мы еще способны так открыто ей восхищаться, не прикрываясь заученными сдержанными эмоциями!)

Помню, смотрела на маму с восхищением – на то, как она легко прошла по коридору в облегающих сапогах. Как поправила расческой свою модную короткую стрижку.

– Я скоро вернусь. Не волнуйся.

Я плохо себя чувствовала и осталась дома. Видимо, то, что мы с Петей бегали в расстегнутых пальто и без шапки, не прошло бесследно – я подхватила ОРЗ.

Мама вернулась через час и почему-то совсем не ругалась. Сварила морс и приготовила мой любимый грибной суп. А после обеда спокойно произнесла:

– Прошу, не носи больше в школу магнитофон: тяжесть такая!

Уже позже я узнала: когда Галина Сергеевна в красках обрисовывала всевозможные опасения насчет западной музыки, о ее пагубном влиянии на подрастающее поколение, мама очень спокойно ответила, что сама дала нам магнитофон и записи.

У меня в жизни случилось не так много дней, проведенных вместе с отцом. Вот так, чтобы с утра до вечера – и целый день вместе! И можно болтать обо всем, обсуждать разные мелочи, смеяться и растворяться в искрящейся полноте любви и доверии. Наверное, именно потому мне так дорог и ценен тот летний день. И все, что с ним связано.

Папа мне виделся немногословным, всегда на чем-то сильно сосредоточенным. «Весь в собственных мыслях!» – так ведь обычно говорят про неразговорчивых людей? Поздно возвращался с работы – тогда он как раз стал руководителем в крупной проектной организации, – а потом еще ночами упорно выводил чертежи в гостиной за кульманом: чуть сутулая спина, строгий профиль с бакенбардами, дымящаяся в руке сигарета… Одним словом – архитектор!

Однажды он признался мне, что это даже не профессия, а образ жизни. Сейчас я, конечно, представляю, что такое образ жизни: когда выбираешь творческую профессию, то по-другому и быть не может. Ну а тогда мне сложно было понять эту внутреннюю отстраненность отца. Не представляю, как он мог не спать несколько ночей подряд. И при этом ни разу не жаловался на усталость. Повсюду в комнате – разложенные листы ватмана, с чертежами и набросками, эскизы, акварельные зарисовки. И густой, осевший запах табака. Я по-другому уже и не могу представить нашу гостиную!

Помню высокое и ясное небо и солнце, такое умеренно теплое, ласковое. Деревья приятно шелестели, создавая свою мелодию. Природа еще баловала теплом, но уже предупреждала о приближении осени. В воздухе появились едва уловимые нотки первых увядающих листьев. Вода в озере была темной из-за водорослей, густо зеленой, а в реке, почти прозрачной, можно было увидеть, как хаотично мечется рыба.

Наверное, таким мы и хотим видеть настоящее счастье: безоценочное, независящее от достижений, новых побед, дорогих приобретений и роскошных подарков. На первый взгляд – очень простое. Но только с возрастом понимаешь, что именно вот это – нетребовательное, спокойное, благодарное – счастье и является настоящим!..

Тот незабываемо-счастливый день случился в Отрадном. Мы как будто оказались в лучах Эльдорадо. Отрадное – пригород Ленинграда. Обычно летом я проводила там где-то с месяц – гостила у бабушки Люси и дедушки Вали. Они снимали небольшой дом, куда я приезжала с радостным предвкушением безграничной свободы.

Удивительно, как медленно и лениво тогда текло время: словно в замедленной съемке тянулись дни и недели! И так хотелось все ускорить: вечером заснуть пораньше, чтобы поскорее наступило завтра. Если бы тогда знать, как оно внезапно ускорится – безжалостно к нам, как ни пытайся его замедлить!

Ты пытаешься его остановить – прогулкой или неспешным разговором, неожиданно возникшим желанием проехаться на электричке, чтением книг, бокалом вина, – а оно тут же начинает вырываться и снова выбрасывает тебя в привычный ритм. Часы перелетов и переездов сократили расстояние между городами, и уже как-то естественно принимаешь такую «непринадлежность» к пространству.

От природы непоседливая, в Отрадном я становилась другой и словно растворялась в приятной текучести летних дней, их беззаботности и неспешности. Иногда – гуляя по лугу, собирая полевые цветы и гадая на ромашках – я забывала, что бабушка ждет меня на обед. Потом я познакомилась с ребятами из соседнего поселка, и мы убегали играть в казаков-разбойников. Бабушка ругала меня, но не сильно, и все повторялось снова.

Дед был любителем рыбалки. Он собрал неплохую коллекцию из удочек, специальных крючков и даже нескольких спиннингов, предназначенных для большой рыбы. В местном озере водились лещи, налимы, окуни и форели. Но больше всего – плотвы, небольшой рыбы, юркой и очень блестящей.

Дедушка научил рыбачить и меня. Поначалу черви казались просто отвратительными, но потом я как-то привыкла к их скользкому шевелению. Я легко закидывала удочку, с первого раза попадая в нужное место. Спустя какое-то время поплавок начинал уходить под воду, а я аккуратно тянула леску – всё как учил дедушка, чтобы рыба не соскочила. Чаще всего ловилась плотва, реже окунь. А один раз я даже поймала форель! Леску потянуло вниз, и поплавок отчаянно запрыгал. Я сразу поняла, что это какая-то особенная рыба, и стала звать дедушку. Боялась, что она может сорваться. Дедушка выбежал на пирс и взял у меня удочку.