Ирада Берг – Петрикор (страница 30)

Я всегда с удовольствием приходила туда и затаив дыхание наблюдала посетителей: неспешно болтающих, медленно потягивающих через соломинки необычные напитки. Это был какой-то другой мир – по крайней мере, так мне казалось.

В школу, что находилась в пяти минутах от нашего дома, я ходила пешком сама. Утренний проход по лестнице для меня становился своеобразным испытанием. Мы жили на втором этаже, и я кубарем катилась вниз, зажмурив глаза. Тщательно заплетенные папой косички разлетались в разные стороны – Пеппи Длинныйчулок, да и только. Мама уезжала на работу на час раньше, поэтому косички были обязанностью папы. Но он, как ни старался, не мог достигнуть требуемого результата, и косы не доживали даже до третьего урока.

Иногда мы просыпали школу, и тогда я бежала на уроки растрепанная, с гривой непослушных волос. Классная руководительница Татьяна Сергеевна отводила маму в сторону после родительского собрания и тихо (она старалась быть деликатной) говорила:

– Вы бы сделали что-нибудь с волосами Ирады, Евгения Георгиевна. Ну это же неприлично… У вас такая хорошая семья.

При чем тут мои волосы? На фотографии, что я увидела много позже (она хранилась у мамы в отдельной коробке со старым снимками) у прабабушки Маши были похожие густые волосы, спадающие непослушной гривой на плечи. Это, кстати, единственная фотография прабабушки. Она погибла во время блокады Ленинграда. Говорят, она была очень красивой: в нее даже был влюблен французский дипломат.

Из школы я возвращалась всегда по одной и той же дороге, мимо унылых домов-кораблей. Еще были безрадостные походы в музыкальную школу на соседнюю улицу, где мне часто хотелось спать на уроках сольфеджио. Многими годами позже, когда у меня самой родилось двое сыновей, я обнаружила, что родители зачастую определяют своих детей в музыкальную школу, не обнаружив других талантов. А дети послушно отбывают восьмилетний срок. После выпускных экзаменов они захлопывают крышку инструмента – и больше никогда ее не открывают. Вот так, через любовь родителей к музыке, рождается к ней ненависть детей.

Иногда я просто гуляла вдоль домов, чаще одна. В школе мне почему-то не удалось обзавестись близкими друзьями. Одна подруга у меня была, но что именно нас объединяло? Этого я не знаю до сих пор.

Мне всегда казалось, что вокруг другая, неправильная, чужая жизнь, из которой я когда-нибудь обязательно выберусь. Это странное чувство удивления, что я сейчас здесь, но меня словно с кем-то перепутали.

Помню, мы пили чай на нашей шестиметровой кухне. Наступили выходные, следующие сразу за самым любимым в Советском Союзе праздником – Новым годом.

– Сегодня едем в цирк! – громко сказал папа.

– В цирк? – удивилась я.

Дети в то время еще не были так пресыщены и избалованы развлечениями.

И папа рассказал мне про цирк. Особенно красочно он описал жонглеров – кстати, именно они в цирке и восхитили меня больше всего. Какое-то время я даже сама хотела стать цирковой артисткой, жонглершей – чтобы подбрасывать вверх светящиеся кегли.

До метро мы добирались на автобусе. Улица Тамбасова почти конечная, и когда мы садились в автобус, вокруг было много свободных мест. Но уже через несколько остановок автобус набивался под завязку. Двери с трудом закрывались, а люди так плотно прижимались друг к другу, что для некоторых подобное становилось слишком интимным испытанием.

Помню, как женщина с пышной прической громко вскрикнула: «Хам!» – и ударила стоящего за ней мужчину по лицу.

Тогда, кажется, случилась моя первая поездка на метро, которую я хорошо запомнила. Позже я очень любила ездить в метро: это было особое действие, почти магическое. Заходишь в пустой вагон – и тот тоже постепенно наполняется людьми.

Нигде в мире потом я не видела такого красивого метро! Станция «Автово», с малахитовыми колоннами и хрустальными люстрами, казалась декорацией из спектакля. Хотя тогда я, конечно, так не думала, просто с восхищением смотрела на все это великолепие.

А в тот раз мы вышли на станции «Гостиный двор». На эскалаторе папа крепко держал меня за руку.

Невский украсили новогодними гирляндами. Удивительно, но тогда Петербург тоже украшали!

– Мы в сказке? – спросила я совершенно искренне и зажмурилась.

Казалось, что окружающего великолепия просто не может быть…

Папа посадил меня на плечи. Такое бывало нечасто, и может быть, поэтому все запомнилось мне так отчетливо.

– Вот, смотри: это Невский проспект. Сейчас кое-что покажу.

Я сидела на папиных плечах и важно смотрела по сторонам. Мы шли по правой стороне и скоро очутились у здания, похожего на дворец. Впрочем, все здания на Невском казались мне очень красивыми – так что на время я даже забыла об улице Тамбасова.

Папа спустил меня с плеч и открыл дверь. Мы вошли в просторное помещение, освещенное большими хрустальными люстрами, разделись в гардеробе и прошли в зал. Одна из официанток в белом фартуке заботливо указала нам на свободный столик.

Стены, помню, были глубокого зеленого цвета, а большие хрустальные люстры с множеством подвесок бросали на них свои блики.

– Это самое знаменитое в Ленинграде кафе, – сказал папа. – Знаешь, как называется? «Лягушатник». Ну что, съедим мороженое? Правда, на улице холодно… Но мы никому не скажем.

– Не скажем… – повторила я, словно во сне.

Хотя кому мы могли о таком рассказать? Мама всегда воспринимала любую новость с завидным спокойствием. Чему я так и не смогла научиться.

Внезапно я услышала звуки незнакомой речи и подняла голову. Рядом с нами стояли двое: мужчина в узких брюках и клетчатом пиджаке, с накинутым сверху широким мохеровым шарфом, и женщина с небрежной стрижкой, в коротком платье красного цвета. Только когда мужчина подошел к отцу и протянул руку, я осознала, что они обращаются к нам. Папа тоже протянул руку, но в воздухе повисла пауза.

Женщина в красном платье рассмеялась:

– У вас чудесная дочка. А это – профессор из Лондона, не пугайтесь…

Помню, смотрела на них как на людей из другого мира. Еще помню, что мне захотелось говорить и выглядеть как они. И почему-то вдруг стало грустно.

Так состоялся мой первый когнитивный диссонанс. Слишком уж много впечатлений за один день!

Учить стихи наизусть – полезно. Во всяком случае, так говорят. Нас учат этому в школе и дома. Родители ужасно гордятся, когда на каком-нибудь дне рождения или просто на вечеринке, их чадо начинает громко и с выражением декламировать стихотворение. И даже если без всякого выражения, лишь бы оттарабанить, они все равно гордятся. Словно заученные наизусть строки делают ребенка более достойным похвалы и одобрения чужих людей – тех, что со стороны.

В моем детстве дети часто читали стихи в общественном транспорте, где мы проводили так много времени и где все чувствовали себя как в известной песне: «связанными одной целью». Детей за стихи поощряли: протягивали конфету – душистые барбариски с прилипшей оберткой или лимончики – круглые, в желтых фантиках. Кисло-сладкие барбариски и лимончики царапали язык и прилипали к зубам. Были еще шоколадные конфеты «Белочка» – уже настоящий деликатес по тем временам!

Пожилые люди носили конфеты в карманах, чтобы в нужный момент протянуть как раз таким активным детям вроде меня.

– Ну, давай, почитай стишок!

– Не буду.

– Давай… – умоляюще просит родитель.

И тут, словно настоящий артист, ребенок начинал рассказывать стишок: Агнии Барто, Самуила Маршака или самого Александра Сергеевича («У Лукоморья дуб зеленый» – ну, например).

Кстати, меня можно было не просить: сама начинала громко декламировать «Мойдодыра», а потом все, что знала наизусть.

Конфетки мне, конечно, тоже протягивали, но я их боялась есть. Возможно потому, что дедушка однажды предупредил: они могут быть отравлены. Поэтому я брала конфету и зажимала ее в руке – так, что та начинала таять, – а потом выкидывала. Мне очень хотелось съесть ее, но было страшно. Впрочем, такая осторожность длилась лет до десяти, а потом прошла.

Часто в более взрослом возрасте мы тоже учим стихи, чтобы улучшить память – вернее, сохранить ее. Специалисты советуют учить поэтические строки наизусть, чтобы уменьшить начинающееся состояние деменции – проще говоря, отсрочить ухудшение памяти. А такое часто случается, скажем, после сорока. Говоришь о чем-то – и вдруг понимаешь, что потерял нить и не можешь подобрать подходящее слово. Это в лучшем случае. А в худшем – полностью теряешь сюжетную линию. Иногда – совершенно безвозвратно.

А в школе, в старших классах, я учила стихи наизусть, потому что любила поэзию. Сказывались бунтарские настроения, отрицание любой системы и переоценка собственных способностей и талантов. Именно в возрасте шестнадцати-семнадцати лет я полюбила отечественный рок и стихи. Учила наизусть Мандельштама, Ахматову и Гребенщикова. Он в те годы стал глотком свободы и показателем – мой человек рядом или нет.

В школе «моих» оказалось мало. Гребенщикова почти никто не слушал, а так хотелось растрясти общество поклонников группы «Мираж». Нет, ничего не имею против этой группы. Сейчас даже ностальгия появилась по той ритмичной танцевальной музыке.

Так вот, в конце восьмидесятых многие ходили по улицам с кассетниками. Иногда кто-то проходил мимо, и в окно мне влетала «Белая ночь опустилась, как облако…». Тогда я включала домашний проигрыватель на полную и ставила «Сидя на красивом холме». Или «Поколение дворников и сторожей» – как свой собственный вызов.