Ирада Берг – Петрикор (страница 29)
После второго курса Дэна взяли на практику в одну из крупнейших музыкальных компаний. Почти невероятное событие, и, возможно, таковым бы и осталось, если бы не выступление в одном модном баре Нью-Йорка, куда Дэн, надо сказать, тоже попал случайно. На счастье, в этом баре встречался со своим другом один из менеджеров крупной музыкальной компании. Стечение обстоятельств, но порой оно работает. Денис закончил игру, прозвучали жидкие аплодисменты. Многие завсегдатаи болтали и не слушали музыку. Он взял гитару и суетливо начал засовывать в чехол.
– А ты ничего так играешь. Твоя музыка?
– Моя.
– Даже очень хорошо. Есть потенциал.
Денис посмотрел на мужчину.
– Спасибо! – Взял вторую гитару.
Через пятнадцать минут должна была выступать следующая группа.
– Слушай, а ты откуда? Есть небольшой акцент, но не пойму.
– Из России.
– О, круто, круто. Хочешь на практику к нам? Деньгами не помогу, но можешь приходить в студию и работать.
– А к вам – это куда?
– А, да… Я не сказал. В Sonny Records. Я Рон. А ты – Дэн, – прочел на афише.
– Денис или Дэн, да. – Он не верил своим ушам. – Вы серьезно?
– Абсолютно. Можешь попрактиковаться у нас. А там кто знает…
Рон протянул визитку:
– Звони.
Через неделю Денис был уже на девяносто восьмом этаже небоскреба, где располагался Sonny Records. Еще через пару дней он помогал звукоинженерам в записи песни восходящей звезды. А еще через пару в студию спустился Майкл, вальяжный и расслабленный, на тот момент он возглавлял департамент «продакшена». Майкл поинтересовался у Дениса, как у того дела. Весь такой дружелюбный. Потом пригласил его в свой кабинет, и спустя полчаса они курили траву и пили текилу в его просторном офисе с видом на Таймс-сквер. Потом он еще несколько раз спускался и приглашал Дениса присоединиться.
Через полтора месяца Рон написал ему письмо и попросил больше не приходить. Денис пробовал звонить, чтобы объясниться, но Рон заблокировал его номер.
– Чувачок, ну, давай выпьем уже?
Дэна раздражало это обращение, еще с первой встречи.
– Кстати, я Майкл.
– Я знаю, читал статью в New Yorker о вас и о трудностях в профессии.
Том сиял.
– Точно! Иногда забываю, что я что-то да значу в шоу-бизнесе, мать его. Да, Дэн?
– Ты прав, Майкл. Давай выпьем. Я давно хотел сказать тебе…
– Good evening![50] – К столику подошла женщина в черном, по-пуритански закрытом платье, что было необычным явлением на этом вечере обнаженных тел.
– Я Тамара – журналистка из России, вернее, главный редактор журнала.
– Очень приятно, – тут же откликнулся Майкл и протянул руку с внушительным перстнем на указательном пальце. – Майкл.
– Дэн, правильно? Это ведь ваш псевдоним? Мы можем поговорить в более спокойной обстановке? Хочу взять у вас интервью. Вы не против?
– Звучит интригующе.
– Смотри, не зазнайся. – Том улыбался.
– Когда вам удобно? Я еще пять дней буду в Лос-Анджелесе. – Тамара изучающе смотрела на Дэна. – Можно по-русски, если хотите.
– Давайте созвонимся и договоримся. Думаю, Том не будет против.
Дэн вспомнил, как играл в школьном спортивном зале по выходным, чтобы не бесить соседей, которые не могли выносить его игры на электрогитаре. Первый концерт в небольшом убогом баре на Гражданке[51], где он выступал за еду и пьяные мужики орали: «Мурку давай, Мурку», как в небезызвестном фильме.
– Не могу упустить такой возможности и не выпить с этим красавцем. – Голос Джордана вернул его в реальность. – Вы только посмотрите. – Джордан подошел к Дэну. – Дай обниму тебя, сынок! Ты молодец, твою мать. Показал всем… Я большой поклонник Чайковского. Это лучшее, что есть в мире музыке. Надеюсь, никто не возражает, предлагаю выпить за Дэна и Back to Life.
Случайные встречи меняют нашу жизнь. Но разве могут быть встречи случайными? Всё всегда и везде подчиняется одному и тому же закону – притяжения, – и все мы играем в чью-то игру. Все происходит ради чего-то и в то же время не имеет никакого значения. Так задумал Бог…
Так близко
Моему детству и странной эпохе советского времени, призрачного счастья и моего незнания посвящается…
Я прослушала уже третью медитацию за день, специально подготовленную для меня профессиональным психологом. Ну а как иначе. Просто психолог здесь не подходит, нужна многомерность. Когда культуры, эпохи, религии и весь этот трансцендентный замес становятся единой субстанцией, единой формой проявления мыслей. И чем больше я слушаю эти чертовы медитации, тем больше у меня вопросов к себе и другим. Раньше были еще претензии – особенно к родителям, с извечным недолюбили, недоласкали, недосказали теплых слов, но постепенно они сначала отошли на задний план, а потом исчезли, подарив взамен чувство благодарности. Вот так неожиданно.
Приставку «недо» легче произнести и принять, чем перевести в положительную степень «да». Потому что «да» – это всегда действие. А действие равно ответственности. Раньше еще был поиск совершенства, который закрывал меня в комнате страхов с возможным финалом не достичь этого самого идеала… Но вот постепенно страх уступает место принятию.
Зачем я слушаю эти медитации, придуманные лично для меня?
Я пытаюсь поверить в то, что я есть, и ощутить это всей своей сущностью. Именно я. И что я имею право быть собой! Вы слышите, быть собой! Несовершенной, неидеальной. И перестать себя за это корить. Психолог очень старалась. Она мне даже сказала:
– Почту за честь вытащить тебя.
Куда же я себя так загнала, что теперь приходится вытаскивать?
Если жизнь – это поле ромашек, я хотела бы стать цветком орхидеи. Прекрасным, белым и чистым. Надеваю наушники и слышу слова, ее вкрадчивый голос. Впрочем, здесь есть негативная коннотация, а голос у нее просто тихий и нежный.
Мне вспомнился эпизод из детства. Вот они, первые ассоциации, первые якоря, которые потом так отчаянно пытаются вытащить из нас дипломированные психологи. Итак, детский сад. Одни дети выступают на праздниках, им шьют яркие костюмы, а другие перебиваются в массовке или тихонько сидят в сторонке, на краю стульчика. Их все время просят не мешать и вовремя хлопать.
И потом тебе сколько угодно могут объяснять, что все в нашей голове, что каждый может и имеет право на свою индивидуальность, что все зависит от нас самих… Теперь я это понимаю, и мне так хочется вытравить из себя ту обиженную девочку на запасном стульчике.
– Вдох… выдох! – говорит психолог.
У нее действительно довольно приятный голос. Я закрываю глаза и представляю, как парю над горами – свободно, как птица. Это моя медитация принятия себя, медитация новой себя, медитация благодарности.
– Вдох… выдох!
Я уже почти признаю свою уникальность. Еще немного…
Все чаще возвращаюсь к детству. Хочется пережить моменты, события, дни, ощутить то счастье, которого я не понимала, заглянуть в него – откуда я? И принять то, что кажется мне единственно важным. Казавшееся болезненным становится теплым и настоящим, частью меня.
До девятнадцати лет я жила на юго-западе в новостройке на улице Тамбасова. Настоящий Петербург был далеко, он казался мне чужим и неизведанным. Первое знакомство с городом состоялось на Невском проспекте. Мне только исполнилось семь.
Как раз тогда я пошла в школу и на десять лет попала в одно из самых сложных испытаний в жизни. Я долго – мучительно долго – привыкала к странному состоянию: чувствовать себя чужой и в то же время быть частью группы. Но сейчас не об этом.
Папа в то время работал архитектором в «Ленпроекте», а мама инженером-программистом на заводе. Машины в семье не было. Сейчас это кажется невозможным и каким-то нереалистичным, мы плотно застряли в нескончаемых пробках и даже успели к ним привыкнуть. А в восьмидесятых все как-то обходились без авто – пользовались общественным транспортом или своими двумя. Других вариантов просто не оставалось.
На владельцев автомобилей тогда смотрели как на пришельцев с других планет. Так оно и было. В автобусе или метро проходила целая жизнь – знакомства, расставания, чтение книг. Тогда в метро читали даже стоя!
Улица Тамбасова представляла собой ровные линии девятиэтажных домов, прозванных в народе «кораблями». Летом их красили в разные цвета, отчего в квартире нестерпимо пахло краской. В каждом доме имелось по десять подъездов, и в каждом стоял характерный запах, исходящий из канализации. Во всех подъездах жило хотя бы по одному алкоголику, и все они с завидным постоянством собирались на детских площадках.
Почему на детских площадках? Может быть, им тоже неосознанно хотелось вернуться в детство? Не знаю. Помню только, что ряды их то пополнялись новенькими, то редели, и те, кто однажды из них уходил, часто не возвращались никогда.
Я не раз наблюдала, как всего за несколько лет вполне себе приличный, ничем не примечательный человек мог кардинально измениться и оказаться в этой компании алкашей, внезапно превратившись в одного из них.
Еще на улице Тамбасова располагалось кирпичное строение с универсамом и довольно бездарная советская школа, где среди прочих навыков и умений нам преподавали искусство надевать противогаз. Учитель по гражданской обороне (не могу вспомнить его имени) брал в руку секундомер, а мы отчаянно пытались натянуть на голову этот чертов противогаз.
За оврагом стоял кинотеатр «Рубеж», типичной советской постройки, безликий и серый. Папа подрабатывал там художником-оформителем, делал на втором этаже витражи с видами Петербурга. Бар кинотеатра стал своего рода оазисом какой-то другой жизни, с заграничным налетом. Там было мало света, но сами витражи, за счет примеси золота, словно светились изнутри. К тому же в столь загадочном для меня месте подавали алкогольные коктейли.