Ирада Берг – Петрикор (страница 27)
Денис взял телефон и набрал знакомый номер по «Вотсапу».
– Алло.
– Мам, ты не спишь?
– Нет, сынок, как ты? – Голос звучал глухо, и Дэн понял, что разбудил ее.
– Ты спишь… Давай потом созвонимся.
– Нет… Нет… Все хорошо. Лучше скажи, как ты? Как у вас обстановка? В столовой кормят?
– Даже лучше, чем раньше. Фруктов много, и десерты такие вкусные. Стараются повара.
– Это хорошо. Только не выходи никуда за пределы университета. Прошу тебя. В Нью-Йорке, судя по новостям, просто бедствие.
– Я и не выхожу. Не переживай. Ребята практически все разъехались. Общаться не с кем. Так что играю на гитаре, пишу музыку и читаю. Просто кайф. Мечта творческого человека.
Многие ребята, узнав о неизбежном карантине, побросали вещи в чемоданы и отправились домой. Их можно было понять. Опасность всегда легче переживать с родными и близкими. Дэн для себя решил, что остается. Вчера он допоздна читал биографию Моби[42] и так увлекся, что заснул только под утро.
Дэн теперь жил один, без соседа, и не нужно было соблюдать правила общежития. Первый год он испытал все прелести проживания с чужими людьми, о которых ты ничего не знаешь, а узнав, удивляешься, что это не имеет с тобой ничего общего. А запахи – они ведь транслируют просто уникальную индивидуальность. Спустя несколько часов совместного пребывания пространство наполняется и начинает хранить эти особенные ароматы каждого. И тут уже как повезет. Сплошная химия в восприятии и принятии друг друга. К тому же Дэн не выпускал гитару из рук. Нет, конечно, первые две песни принимались вполне себе неплохо, и чисто исполненные каверы нравились всем. Настроение менялось, когда Денис начинал упражняться в игре с небольшими перерывами на чтение, обед и всякие там нужды. Поначалу он пробовал играть ночами, но, помимо скандала с соседом, это грозило разборками с администрацией. Приходилось вечерами уходить в холл перед библиотекой, который не закрывался и был в свободном доступе двадцать четыре часа в сутки.
Когда Денис только заехал в общежитие, то с трудом понимал живую американскую речь и боялся сам говорить, чтобы не оказаться неправильно понятым. Сосед оказался безобидным малым из Сингапура, но он часами валялся на кровати, играл в телефон и выпускал газы без всякого стеснения, как будто так и надо. Через пару месяцев к нему присоединилась подружка. Они могли целыми днями лежать уставившись в телефон. После первого семестра обоих отчислили за неуспеваемость. Возникла небольшая передышка, и Дэн пару дней наслаждался свободой, ловил свой дзен. А потом появился второй сосед, на этот раз рослый афроамериканец, увлекающийся баскетболом.
Первый месяц в университете, где Дэн учился на музыкальном факультете, его уши были похожи на две настроенные на самые высокие частоты антенны. Расслаблялись эти антенны только ночью. Все остальное время они работали на износ. Американскую речь он понимал через слово, временами по интонации и эмоциям догадывался о том, что ему говорили. Сложнее было на лекциях. Первое время они звучали белым шумом. Приходилось часами сидеть в библиотеке, чтобы хоть как-то осмыслить и вникнуть в то, что говорили преподаватели. По теории музыки и истории профессора были вполне толерантные и рассказывали спокойно, без излишних пристрастий и эмоций, а вот профессор Лейсли, преподаватель по композиции, оказался настоящим мизантропом, во всяком случае с Денисом они друг друга невзлюбили. Говорил Лейсли не просто быстро, а настоящей скороговоркой, к тому же не терпел, когда его переспрашивали, а еще не допускал опозданий. В общем, изображал из себя настоящего средневекового профессора или непризнанного гения. Он ведь писал музыку и даже выступал в каких-то клубах. В его речи и манере общения не было даже намека на толику эмпатии. То ли он завидовал молодости, то ли считал всех студентов бездарными и безнадежными, а может быть, наоборот, желал счастья и поэтому погружал в условия, приближенные к реальности, где никто никому ничего не должен. Денису он не давал никакой поблажки на недостаточное понимание языка, и это существенно сказалось на оценках в первом семестре.
Однажды вечером, Денис почувствовал такое напряжение, что захотелось плакать. Он с трудом сдержал слезы и вышел на улицу прогуляться. Весна демонстрировала все свое великолепие, словно в протест происходящему. Деревья оформились чудной девственной листвой, птицы пели за окном. Солнце подсвечивало все это обилие красок.
Дэн отправился к своей любимой скамейке рядом с корпусом. Обычно на ней никто не сидел. Дэн ее сразу заприметил. Она пряталась за деревьями. Все выходили из корпуса и шли либо вперед, либо налево, в сторону библиотеки и столовой. Деревья уже зацвели, и Дэн с радостью вдохнул запах свежести. «Интересно устроен человек. Такой аромат, и обязательно надо все испортить», – подумал он и достал сигарету. Маме он говорил, что бросил курить, не хотел ее расстраивать. Она всегда не одобряла этой привычки.
– Не возражаешь, если я нарушу твое одиночество?
Короткая стрижка, выбеленные волосы, яркие стрелки, блестящая сережка в носу. Это была Джессика. Они встречались несколько раз на общих лекциях по теории музыки и в библиотеке. Это имя подходило ее яркому неформальному образу, разрушающему стереотипы о классической женской красоте. Они даже несколько раз обедали вместе в столовой, болтая о музыке. Сама она училась на режиссера.
– Садись, конечно, даже хорошо, что ты его наконец-то нарушишь. А то я совсем уже одичал. – Дэн улыбнулся. – Никак не могу бросить курить. Говорят, для голоса вредно, а меня все равно тянет.
– Я тебя тут в инсте слушала. Классно поешь.
– Да, я видел, что ты подписалась, и даже лайкнул твои фотографии с татуировками. Покажешь вживую?
– Да, пожалуйста. – Джессика повернула правую руку, на которой красовался дракон.
– А почему дракон? Со смыслом или так, для красоты?
– Конечно, со смыслом. Как же без смысла. Дракон воплощает великую мудрость и благородство. Для меня эти качества – самые важные.
– Я что-то слышал о том, что китайские императоры делали татуировки драконов.
– Им делали татуировки на спине вдоль позвоночника. Император в Китае – проявление наивысшей мудрости. Поэтому и дракон. Вполне резонно. Именно мудростью, справедливой мудростью должен обладать правитель.
– О как!
– Дай сигарету, плиз. Тоже вот хочу бросить, и не получается. Бегать даже начала и сорвалась из-за этого коронавируса, не выдержала. Просто выбивает ситуация.
– На, держи, хотя напрасно, если бросила. Правда, я тебе не мама, чтобы мораль читать. – Дэн снова улыбнулся. – Я шучу, не обижайся. Просто все время говорю маме, что бросил и не курю, а бросить на самом деле не могу. Да и нравится мне курить. Нравится как процесс.
Джессика прикурила и, затянувшись, выпустила дым кольцами.
– Понимаю…
– Классно у тебя получается.
– Да, я специально тренировалась. Слушай, меня так бесит, что все только и говорят об этом коронавирусе, а ничего не понятно. Естественным путем или нет. Откуда он вообще взялся?
– Знаешь, иногда так страшно становится, что жизнь может вот так поделиться на до и после…
– А ты думаешь, есть всемирный заговор? Последнее время так много об этом говорят.
– Ты имеешь в виду мировое правительство?
– Ну да…
– Знаешь ли, протокол совещаний я не составлял и лично не присутствовал.
– Скорей бы это закончилось. Так хочется просто тупо на пляже поваляться. В кафешку зайти и выпить кофе с пирожным, напиться в баре с друзьями.
– Начинаем снова ценить простые радости. Я вообще уверен, что за любым разрушением идет ренессанс. Люди начинают все больше ценить. В том числе и свои возможности.
– Поскорее бы.
– Обязательно закончится. Государству это не выгодно. Так что закончится. Нужно, чтобы люди снова потребляли как можно больше, зарабатывали и тратили деньги.
Джессика снова выпустила колечки.
– Деньги, деньги. Все в деньги упирается. И нифига без них не получается.
– Слушай, а вы с Мэгги вместе живете? – поинтересовался Дэн.
– Да, живем. Я люблю Мэгги. В ней вся моя жизнь.
– Скажи еще раз, пожалуйста.
– Я люблю Мэгги. В ней вся моя жизнь.
– Когда я слышу такие слова, кажется, что мир сразу становится лучше.
– Я в нее с первого взгляда влюбилась. Увидела, как она в библиотеку вошла – волосы черные, как у вороны, джинсы рваные, тельняшка. Ей один русский парень подарил. Тоже в нашем университете на философии учится. Ну, вот все, все абсолютно мое…
– Это был не я.
– А ты что, тоже русский? Я не знала.
– А разве не похож? – Дэн прикурил новую сигарету.
– Да, честно говоря, не знаю. У тебя просто акцента почти нет. Мы с тобой не говорили об этом.
– О… Ну вот спасибо, честное слово. Лучший комплимент. Я когда приехал в Штаты учиться, первые полгода на унитазе плакал. Лекции с трудом понимал. На теории музыки профессора Лейсли мне вообще просто задушить хотелось. Как ты сказала: «В ней вся моя жизнь?» Не боишься?
– А чего бояться? Разве можно бояться любви? Ты либо открываешься, либо поддаешься страху. Я когда думаю о ней, свет чувствую. А ты говоришь «боишься». Какой еще смысл? Да нет никакого. Помнишь, как в песне Битлз: «All you need is love…»
Через месяц в университете случился переполох: подъехало сразу несколько полицейских машин и «скорая». Проход огородили и никого не пускали в крайнее здание кампуса.