Ирада Берг – Петрикор (страница 26)
Он пошел не оглядываясь. Не хотел, чтобы она видела его слезы. Денис ехал в неизвестность и не хотел давать даже намека на то, что может повернуть назад.
Я люблю Лос-Анджелес. Я люблю Голливуд.
Он прекрасен. Все это – пластмасса, но я люблю пластмассу. Я хочу быть пластмассой.
Просторный зал Convention Center буквально взрывался эхом разносившихся голосов, и этот жужжащий гул перемешивался с громыхающим выступлением какой-то малоизвестной группы. Солистка, смазливая девица с густой челкой и неестественно длинными ногами, которые еще больше подчеркивала слишком короткая юбка, то и дело прикрывала глаза. В этот момент она была похожа на кающуюся Марию Магдалину, только худющую.
К дверям то и дело подъезжали «феррари» и «кадиллаки». На красной дорожке перед входом ждали одетые в черные костюмы и белые рубашки, словно пингвины, фотографы, готовые в любой момент выстрелить вспышкой своего аппарата. Ноябрь был на редкость теплым, даже для города Ангелов.
Лос-Анджелес весь сплетен из мини-городов со своей неповторимой атмосферой в единую агломерацию. Самый известный из них – Голливуд, о котором знает едва ли не каждый человек в любой точке мира. Город изо дня в день живет своей шумной и расточительной жизнью. Атмосфера роскоши, беспечности – и в то же время возможной опасности. Она угадывается в импульсивном дыхании мегаполиса. Уж слишком он притягателен. Город Ангелов предоставляет все, что принято называть «американской мечтой». Чтобы убедиться в этом, достаточно побывать между Дейтон-Уэйн и бульваром Санта-Моника, где сосредоточены самые дорогие магазины.
А в Беверли-Хиллз звезды могут неприкрыто демонстрировать свою звездность и вдохновлять примером тех, у кого все еще впереди.
В этот вечер город превзошел свои возможности и был переполнен числом знаменитостей и общим настроением почти экзистенциального веселья.
Группу выпустили специально для разогрева, и никто из присутствующих на вечеринке не видел их раньше. Это было по меньшей мере странно. Джордан, продюсер и организатор события, сорвал уже вторую за вечер дорожку кокса и отправлял в воздух странные движения правой рукой, изображая восторг, адресованный этому металлическому дребезжанию в сочетании с писклявым голосом солистки. Джордан был все еще интересным мужчиной, несмотря на излишнюю полноту и пристрастие к кокаину и виски. Он смешивал одно с другим, сохраняя способность вполне адекватно взаимодействовать с людьми. Даже отчетливо сформировавшиеся, словно размокшие фасолины, мешки под глазами не лишали его лицо природного мужского обаяния. Джордану нравился звенящий тембр певицы, а еще больше – ее маленькие, почти детские, груди и ровный круглый пупок на плоском животе. Он любил девиц. Чем глупее, тем лучше – чтобы смеялись, прямо хохотали, и никаких серьезных разговоров. Он превращался в обрюзгшего старика и осознавал, что лучше впереди уже точно не будет.
Несмотря на то, что современные США пишут совсем другую историю фемин и их восприятия, Джордан принадлежал к закоренелым шовинистам, и менять устои патриархального общества не входило в его планы. Наличие мозговой деятельности у женщин он считал одним из самых больших недостатков, почти непростительным. «Там, где у женщины обнаруживается ум, вернее, мыслительные процессы, у мужчин начинаются проблемы», – часто повторял он, но все чаще про себя. Теперь за такие слова могли и посадить, найдись хоть одна «свидетельница», решившая отомстить мужчинам за все свои неудачи.
Каролин, начинающая певица – во всяком случае, таковой она себя считала, – двадцати трех лет, скорее походившая на унисекс-модель с подиума, не обращала ни на кого внимания и старалась как могла. Она понимала, что выступление на «афтерпати» самой важной музыкальной премии – шанс, который она ни за что не упустит, даже если придется переспать с Джорданом. И что бы ни говорили родители, прочащие ей карьеру стюардессы, она станет известной певицей и через пару лет, возможно, кто-то будет петь у нее на разогреве.
Это выступление устроил ей Джордан, которому нравилась эта дылда без бедер и задницы. Его приятель, опрокинув десять «шотов» текилы, выдвинул свою теорию, почему ему стали нравиться плоские дылды. «Неужели ты не понимаешь, что мы просто латентные гомики? И ничего с этим не поделаешь». Джордан пытался об этом не думать. В молодости нравятся пышные формы, а с возрастом – субтильность, хотя, конечно, это дело вкуса.
Спонсорам он показал несколько удачных фотографий Каролин, соврав, что она находится в стадии подписания контракта с крупной музыкальной компанией, название которой упустил, как бы невзначай. Последние два месяца ей удавалось, словно бабочке, выпорхнуть из тяжелых объятий нанюхавшегося, пьяного продюсера. Джордан так напивался, что забывал перейти к сути и лишь щупал Каролин за грудь. Она позволяла не без удовольствия. Ее это заводило, и, возвратившись домой, она завершала начатое Джорданом дело в ванной. «Пусть трогает, – думала Каролин. – Это даже хорошо, что он безобидный. Главное, что он устроил выступление на афтерпати, а там уж я не растеряюсь».
Кутить и отрываться на вечеринке после церемонии вручения Грэмми[39] было сложившейся традицией с определенными ритуалами. Без кокса здесь мало кто обходился. Припудрить носик любили как начинающие птенцы, уже вкусившие другой жизни, так и все еще взрывающие стадионы старички.
И что бы там ни говорили «лузеры» и непризнанные гении – тиражи, гонорары и подписание договоров с музыкальными «лейблами» зависят именно от этой премии в виде статуэтки небольшого граммофона.
За четыре года Дэн привык к американской версии своего имени. В общежитии он жил в небольшой комнате, в которой едва помещались кровать, стол и некое подобие шкафа для одежды, оставляя узкий проход. Остальные вещи хранились в чемодане, и нужно было каждый раз вытаскивать его, чтобы достать необходимое. Над кроватью висел портрет Джима Моррисона и Дэвида Гилмора. Гитару он повесил над самым изголовьем.
«Дэном» его нарекли еще в аэропорту. Он словно прошел особое крещение, после того как спустился по трапу и сделал свой первый шаг на землю, о которой он так много читал и ничего не знал. На паспортном контроле служащий таможни, темнокожий парень с белоснежными зубами, после тщательного изучения документов приветливо сказал: «Welcome to America, Dan»[40]. Так и закрепилось. В этом «велком» и широкой улыбке афроамериканца отражалась вся сущность непростой американской действительности, с которой Денис столкнулся за эти четыре года.
Больных коронавирусом в Нью-Йорке становилось все больше. Фотографии опустевшего, безлюдного мегаполиса, с упирающимися в небо шпилями небоскребов, наводили ужас своей безысходностью. Жизнь, эмоции от повседневной жизни ушли в социальные сети. «Stay home»[41] – с таким обращением выступали врачи и знаменитые личности во всем англоязычном мире. Вирус объединял людей, объединял народы, настроение. Дэн воспринимал самоизоляцию как возможность замедлиться, разобраться в себе, прочесть книги, на которые не хватало времени в хаотичном ритме допандемийной повседневности. Ресторан, где он подрабатывал официантом, был закрыт, как и все другое. Тревожил вопрос денег. Сама по себе возможность замедлиться и поразмыслить над смыслом жизни была вполне себе привлекательной, а вот вероятность остаться без средств к существованию действительно пугала. Мир становится таким маленьким, и ты словно связан со всеми остальными в своем страхе и едином горе.
Во снах мы поставлены в эксперименты нашего бессознательного, узнаем, как бы себя повели не только в сюрреалистичных, но и во вполне правдоподобных и совершенно неотличимых от настоящего сценариях. Может быть, для многих такие сны и не открывают никакой правды и они всегда цельны и последовательны в своем выражении себя этому миру, но для большинства они срывают некие маски. Пожалуй, более действенный способ узнать, что собой представляет мужчина, и для него самого и для окружающих, – это поместить его в эпицентр кризиса. Причина кризиса может быть любой. От войны до эпидемии, от банкротства до проблем в личной жизни. Но именно там, там и тогда, активируется истинная мужская сущность. Принимая вызов, он обретает настоящего себя. А не ту повседневную будничную версию, которая заточена лишь для обеспечения жизнедеятельности организма, сохраняя его до следующего кризиса и встречи с самим собой.
Дэн взял гитару. Поставил пальцы на гриф и изобразил несколько аккордов. «Подлинный я», – пропел он. «Подлинный я», – повторил он снова.
Возможно, эта пауза нам была дана для того, чтобы мы, эдакие дураки, поняли, как прекрасна жизнь, сколько возможностей она нам дает. Как важно беречь любимых и близких людей, совершать безрассудства и не откладывать свои мечты и желания на потом. Не бояться своих желаний, быть смелыми и открытыми.
Когда нам страшно, мир выглядит совсем другим. Любовь же открывает для нас другой мир, и только нам решать, какой из них выбрать.
Странно, но Денису было совсем не страшно. Единственное, о чем он действительно переживал, была мама.
В больнице во время эпидемии она находилась в красной зоне. Лидия работала почти без выходных, и они общались не каждый вечер.