Иосиф Герасимов – Конные и пешие (страница 32)

Необычная тишина стояла в бараке, люди словно не спали, а замерли в ожидании, только в дальнем углу кто-то бормотал во сне; никакой охраны не было… «Значит, решили со мной кончить», — подумал он. Главное, не шевельнуться, ничем не выдать себя, подпустить как можно ближе; человек, который дополз до него, легко приподнялся, почти бесшумно, не дыша, быстро протянул к Петру Сергеевичу руку, коснулся лба и вскинул вторую руку… Петр Сергеевич успел заметить, что в ней: тонкая спица, такая войдет в сердце, оставив маленькую дырку… Петр Сергеевич ударил ногой в лицо, ударил так, что тот перелетел через проход, стукнулся головой о стойку нар и кулем свалился на пол; какое-то время ничего не происходило, барак молчал, кто-то даже начал усиленно храпеть, потом двое сползли с верхних нар, приподняли голову лежавшего, и один из этих двоих не выдержал, истерично заорал:

— Наших кончил, падла!

Кинулся к Петру Сергеевичу, но тот уже был на ногах; теперь то страшное, неудержимое, за что мальчишки во дворе прозвали его Бешеным, охватило его; он знал: ничего не будет чувствовать в этой схватке, станет биться до конца, — и ударил набежавшего на него, ударил с такой силой, что тот сразу же грохнулся у его ног, тогда с нар спрыгнули еще несколько, но Петр Сергеевич нырял вниз, уходил от ударов, перебрасывал кого-то через себя, потом ощутил: рядом есть товарищ, тот крушил урок доской, оторванной от нар, и кричал: «А ну, подходи, гады, фашисты, подходи, котлеты буду делать!» Они стояли спиной друг к другу и отбивались, пока не ворвалась охрана; перед ней они замерли, покорно дали себя увести… Лишь в дежурке Петр Сергеевич узнал пришедшего ему на помощь — это был Семенов, молчаливый, угрюмый здоровяк; как-то они немножко поговорили у костра, Семенов все про Петра Сергеевича знал, а о себе сказал, что до войны шахтерил, а войну кончил лейтенантом, да влип в одну историю: пошел начальником склада, по неумению запутался…

В дежурке Семенов давал показания первым, говорил:

— Я эту сволочь ненавижу! Они в лагерях в своем вонючем законе отсиживались, когда мы под пулями… Они бы майора кончили сегодня. Вон, гляньте на того, что на полу лежит. Гляньте, что у него в руке…

Лицо у Семенова было разбито, да и у Петра Сергеевича руки были в ссадинах, кровь выступила под рубахой — кто-то чиркнул ножом, да задел лишь кожу, все равно нужна была перевязка.

— Я ведь тебя, гражданин Валдайский, предупреждал, — грустно сказал начальник.

— Вот я и послушался, — ответил Петр Сергеевич.

— Не так послушался.

— Иначе не умею.

— Ну ладно. Может, и переведем тебя куда, но поимей в виду, что у них повсюду свои.

— Боялся я их!

Начальник еще более печально поглядел на Валдайского, потом рассмеялся:

— А ведь вы пахану башку проломили. Надо же!

— Подержи нас денек, начальник, в караулке. Подумать надо, — попросил Валдайский.

Начальник согласился. Они сидели с Семеновым вдвоем, вспоминали: кто еще в бараке из воевавших, ведь по-разному у людей сложилось; были ведь и такие, как Валдайский и Семенов, не много, но были, а они свои, их надо было сбить в бригаду, тогда плевать они хотели на урок.

Посвятили в это начальника, тот сказал: добро. Семенов оказался расторопным, на другой день собрал в бригаду бывших фронтовиков; они вытолкали с верхних нар урок. Валдайского положили в середину; барак зловеще затаился…

Черт знает, как все бы кончилось, если бы Петра Сергеевича снова не вызвали к начальнику. У него в кабинете сидел полноватый розовощекий человек, курил толстые папиросы; одет был в добротный гражданский костюм; увидев синяки и ссадины на лице Петра Сергеевича, усмехнулся, пригласил сесть, потом сказал: познакомился внимательно с делом Валдайского и хочет забрать его с собой, ему нужны инженеры, причем не просто специалисты, а вот такие, как он, чтобы могли держать людей в руках. В трехстах километрах отсюда строится комбинат, стройка важная, нужная, а инженеров не хватает, вольнонаемные в глухомань не едут даже за длинным рублем; среди заключенных хоть и есть специалисты, но больше хлюпики, а Петр Сергеевич все же командовал полком да вот и тут перед уголовниками не склоняется. Человек в штатском усмехнулся.

— А вы кто? — спросил Петр Сергеевич.

— Суржиков Николай Евгеньевич. Главный инженер. Я бы мог забрать тебя отсюда без всяких хлопот. Направили бы по этапу — и все. Но мне нужны люди с творческим запасом вот тут. — Суржиков постучал себя по лбу. — А в этом случае насилие ничего не дает. Только полное согласие. Ну, я жду ответа.

— Но я ведь всего лишь прокатчик.

— Начальник прокатного цеха, — поправил Николай Евгеньевич. — Значит, кроме своего дела, знаешь электротехнику, знаешь подъемные механизмы, ну и многое другое. А чего не знаешь — тому научишься. Была бы охота. Да и пойдешь на строительство прокатного.

— Хорошо, — сказал Петр Сергеевич. — Берите. Только вместе с бригадой. Ребята лихие.

— Мне нужны специалисты.

— Эти будут хорошо работать, — настаивал Петр Сергеевич. — Им тут оставаться нельзя. Урки на них злы.

— Смотри-ка, — усмехнулся краешками губ Николай Евгеньевич. — Сам под плахой, другой бы бегом бежал, а ты еще условия ставишь. Но… — он помедлил, — возьму и твоих. Договорились.

Через час всю бригаду Валдайского увезли из зоны; ехали в крытой машине долго, ему показалось, часов восемь. Когда вывели на волю, увидел котлован, огромную стройплощадку, окруженную лесами, пронзительное синее небо и словно подпирающие его горы с ослепительно белыми вершинами. И снова был барак, но не такой, как в лагере, а более просторный, чистый, хорошо натопленный.

Суржикова он видел редко, когда тот вместе с начальником стройки, седым военным, проходил по цеху, где шли работы; несколько раз останавливался подле Петра Сергеевича, говорил, что доволен его делами, да Петр Сергеевич и сам знал, что все у него ладится. Они вели монтаж серьезных систем, ему никогда не приходилось прежде разбирать такие сложные чертежи, но выход он всегда находил; иногда его охватывал рабочий азарт, он и не замечал, как проходила смена, такое с ним бывало на воле, когда работал на заводе, он сам порой лез в подвалы, сам, если надо было, тянул кабель в тяжелых местах, он чувствовал работу, настоящую, забирающую его полностью, и этого было достаточно.

Года через полтора его вызвали к начальнику, тот, хмурясь, сказал: Суржиков добился пересмотра его дела, ему дали поселение, хоть срок и сохранили, он может уйти из зоны, жить в поселке и деньги будет получать как вольнонаемный, но из поселка выезжать не должен. Так он оказался за пределами лагеря; поселок был странный, в нем жили кержаки, не пили, не курили, никого в свои избы, огражденные бревенчатыми заборами, не пускали, женщин охраняли строго, бородатые, с настороженными глазами. В другом конце поселка, поближе к строительству, поставили бараки, в одном из них выделили Петру Сергеевичу комнату, тут жили и другие инженеры. По вечерам, после работы, собирались в комнате отдыха, играли в шахматы, в преферанс — эта карточная игра была давней инженерской забавой. Петр Сергеевич играл в нее давно, еще со студенческих времен, и вскоре снискал славу хорошего игрока. Зарабатывал не так уж плохо, стал посылать Вере Степановне деньги, она поначалу написала ему сердитое письмо, он же твердо сообщил: деньги на воспитание сына, здесь они ему ни к чему; однако же кое-какие деньги у него оставались.

Однажды морозным вечером у барака остановилась машина, человек в военном прошел к Петру Сергеевичу, сказал: Суржиков просит к себе. Он быстро собрался, мороз стоял злой, но было безветренно, небо чистое, в мелких звездах. И в тишине отчетливо слышался вой волков.

Суржиков жил в хорошей избе, на полу — медвежьи шкуры, натоплено жарко, за круглым столом он да начальник.

— Садись, Валдайский, — сказал Суржиков, — раскинем пульку. Нам сегодня третьего не хватает. А ты, говорят, чемпион в бараке.

Играли по мелкой. Петр Сергеевич сразу понял: начальник — игрок слабый, а Суржиков в этом деле ас, с ним надо быть осторожным; Николай Евгеньевич сидел в расстегнутой рубахе, видна была его грудь, покрытая густыми пегими волосами, иногда он чесал их пятерней, толстые щеки его подрагивали от внутренней усмешки, и в темных, под нависшими бровями глазах тлел азарт. Просидели над пулькой часа два, потом начальник встал, хмуро сказал — ему пора, попрощался и ушел.

Петр Сергеевич проводил его настороженным взглядом. Николай Евгеньевич этот взгляд перехватил, сказал:

— Он неплохой мужик. Но у него язва.

В этот вечер Суржиков был добр, расположен к общению, неожиданно спросил:

— Слушай, Валдайский, я вот давно за тобой слежу. Исполнитель ты первоклассный. На заводе, да еще московском, быстро сделал карьеру. В войну тоже… Чем ты жив, Валдайский? А?

Петр Сергеевич не понял вопроса, пожал плечами.

— Значит, неясно, — усмехнулся Суржиков. — А меня интересует простая вещь: есть ли у тебя некая жизненная идея?.. Своя, личная идея? Вот этого я раскусить в тебе не могу.

Петр Сергеевич, осмелев, сказал:

— Ну а у вас-то она есть?

Суржиков почесал грудь, прищурил плутовато глаз, сказал:

— Есть, Валдайский, есть… Личная моя идея в том, что я должен значить, и я способен к этому. К философии склонности не имею и обрядить мысли в цветастые слова не могу, но суть… суть, пожалуй, изложу… Мы живем в такое время, когда принято считать: ход истории определяют массы, личность стерта, не имеет своего индивидуального, она подчинена общей задаче. Однако же в такое время все же можно значить, то есть подняться над массой, чтобы она выполняла именно твою задачу… То, что делаешь тут ты и сотни других, — это всего лишь воплощение в реальность моего замысла. Он родился во мне, и у меня хватило сил, чтобы здесь, в этой местности, начали строить комбинат. Я бы мог добиться, чтобы надзор за исполнением поручили другим, но я хочу сам ощущать, как воплощается творение моего ума в реальность… Как считаешь: этого достаточно?