Иосиф Герасимов – Конные и пешие (страница 31)
Он вышел из подъезда и облегченно вздохнул: все-таки ему трудно дался этот разговор. Отец оказался прав; впрочем, он всегда оказывается прав; теперь у Виталия была надежда, даже уверенность, что он сумеет вернуть Аню, важно было, чтобы в стене, которая отделяла их друг от друга, образовалась трещина, а она образовалась, он в это поверил.
Но он не знал, что Аня после ухода решила окончательно: ну вот, все с ним и кончено… Когда Виталий побледнел и чуть ли не всхлипнул, она испугалась, потому что прежде никогда не видела его таким, а потом ей стало жаль его, но то была жалость, основанная не на сострадании, а скорее на разочаровании; только теперь она явственно увидела, как безлик этот человек, привыкший действовать не по своей воле, а по жесткому отцовскому указу, и эта безликость прикрывалась самоуверенностью, а иногда и наглостью. Было время, когда она воспринимала Виталия как мужественного и решительного, а все это оказалось неправдой, и эта неправда сейчас открылась перед ней и вызвала жалость или, скорее всего, сожаление, приправленное горечью разочарования.
Сильнее обстоятельств
В этот вечер, когда он вернулся домой после поездки за город, он думать о Ханове не мог. Утром к дому подадут машину. Около трех часов езды — и он у Бориса. Сам он ему звонить не стал, попросил Лидочку, чтобы она предупредила директора о его приезде: пусть ждет.
Он ушел к себе и сел за письма Кондрашева… Вера говорила: они встречались до войны, может быть, и так, но Петр Сергеевич не помнил, что-то маячило в дальней дали смутное… Но он много раз слышал о Кондрашеве от Веры и легко представлял себе этого человека. О том, что Владимир Кондрашев стал знаменитым через двадцать лет после своей смерти, Петр Сергеевич узнал не от жены, а от Афанасия Захаровича Прасолова, работавшего когда-то в Засолье, именно о нем упоминал Кондрашев в первом своем письме. Уже в войну о Прасолове пошла слава, когда он предложил новый ускоренный способ прокатки броневого листа.
Подружился Петр Сергеевич с Прасоловым где-то в середине шестидесятых. Когда Петр Сергеевич стал заниматься прокатными станами, то, естественно, сначала засел за книги Прасолова. Он впервые увидел Афанасия Захаровича, когда тому было уже около семидесяти пяти; был тот худощав, подвижен, даже немного суетлив, хотя руки у него иногда дрожали, но зато глаза оставались острыми, он читал без очков и очень любил слушать, как излагал ему Валдайский идею непрерывности работы станов.
Однажды Петр Сергеевич застал Прасолова в необычном возбуждении; несмотря на свои годы, тот любил носить дома спортивный костюм, говорил — чувствует себя бодрее, да и тепло в нем; вот в таком синем костюме он и мотался по своему кабинету из стороны в сторону, и это напоминало разминку перед забегом; он сунул Петру Сергеевичу новенькую книгу и указал на портрет человека, шея у которого была закрыта трикотажным кашне, и Петр Сергеевич сразу вспомнил: видел такой же портрет у Веры.
— Ох, и умница он был, ох, и умница! — весело говорил Прасолов. — Он нам мост поставил, мы там с ним сварку применили. Кондрашев-то меня, между прочим, тоже заняться ракетами подбивал. А сварку сразу принял. Такой молодец, все ее преимущества угадал…
Петр Сергеевич понимал восторги Прасолова, ведь тот одним из первых разработал машину для стыковой сварки полос у прокатного стана, а потом усовершенствовал ее. Валдайский считал: труды профессора Прасолова и сейчас актуальны, в них многое предугадано и для будущих разработок.
В тот день говорить с Прасоловым о деле, ради которого пришел Петр Сергеевич, было бесполезно: профессор весь ушел в воспоминания и так говорил о Кондрашеве, словно тот был его любимый брат или сын, хотя знакомство их длилось недолго. Слушая его, Петр Сергеевич думал: ведь неважно, сколько времени пробыл с тобой человек, а важно, что осталось от него; иной рядом всю жизнь, а ты к нему безразличен, и он к тебе, нет у вас объединяющей цели, а, видать, у Прасолова с Кондрашевым такая цель была, коль они пеклись не только о дне текущем, а думали и о том, что будет впереди, думали и мучились.
Валдайский помнил, как много людей собралось на похороны Прасолова, были у него ученики, да и прожить сумел так, что никому не причинил зла, а одарить — одарил многих: и знаниями, и идеями, и добрыми советами.
Сейчас, читая письма Кондрашева, Петр Сергеевич подумал: ведь мост-то в Засолье стоит, тех деревянных домиков, что были там до войны, нет, а по мосту ходят; правда, поставили еще два, но те для транспорта, а старый — пешеходный. Вспомнив об этом, Петр Сергеевич улыбнулся: вот Алеша небось ходит по этому мосту, а не знает, что он и есть кондрашевский, ведь места, где он работал, Кондрашев не указал, только сообщил в письме — на Урале. Как же тонко переплетаются во времени события, связанные со многими людьми: порой и угадать невозможно, откуда долетят до тебя отголоски чужих судеб…
Кондрашев… Владимир Кондрашев.
Что он может сделать для Веры? Узнать правду об этом человеке? Но как?
И вдруг его осенило: Суржиков. Ну конечно же, Суржиков. У него тесная связь с теми, кто работает над ракетами. Суржиков — это сплавы… Могучий человек… Странно, судьба их свела давно… Если об этом вспоминать, то надо, пожалуй, вернуться в ту пору, когда он оказался в лагере.
Поначалу его скрутили по всем статьям, и в камере, и на пересылках спал у параши, оставляли иногда без пайки; он терпел, не воспринимал окружающего мира, начисто замкнулся в себе; а когда увезли далеко, на строительство дороги, ему отмерили делянку больше, чем другим, потому что эта шантрапа, считавшая себя в законе, грелась у костра, а бригадиру нужен был отчет; Петр Сергеевич и с этой повышенной нормой справлялся, свои кубометры давал; сначала, махая лопатой, набил на ладонях кровяные мозоли, потом руки огрубели; у него забрали один раз пайку, второй, и он понял: если дальше так пойдет — не хватит сил. И впервые как бы огляделся вокруг, увидел ухмыляющиеся наглые рожи, сказал: если еще раз кто тронет его пайку, он не потерпит; ему рассмеялись в лицо: это тебе, начальник, не на фронте, тут не покомандуешь, права не покачаешь. Тогда лишь до него дошло, с кем имеет дело: дешевое жулье, власовское отребье; ну, это мы еще поглядим, кто тут кого. На следующий день у каптерки встал первым, взял полностью пайку, никто ему не перечил, лишь усмехнулись вслед, он понял: никакой победы нет, наоборот, сейчас начнут его учить, но Петр Сергеевич был настороже, к нему вернулись та острота зрения и ясность мысли, позволяющие все подмечать: эта во много крат усиленная настороженность, чувство приближающейся опасности помогали ему не раз на фронте, и когда на другой день объявили банный день, он уловил какие-то переглядки, перешептывания, сообразил — они все уже решили.
Баня была походная, как в армии, — огромная палатка, в ней деревянные скамьи, шайки, которые выдавали и принимали охранники. Он подошел к крану, чтобы наполнить свою водой, из крана бил кипяток, вырывался с бульканьем, с паром; потом он уж понял; кто-то у них был из своих в кочегарке, нарочно так нагрели воду. Конечно, он сделал ошибку, что начал мыться, став к кранам спиной, но настороженность, укрепившаяся в нем, помогла уловить движение людей, он почувствовал, как некоторые отодвинулись от него.
Петр Сергеевич оглянулся, когда от крана с полной шайкой шел низенький веснушчатый Бульон, блестели наглые глаза, вроде бы и не смотрел на Валдайского, покрикивал: расступись, скамью обмою; но Петр Сергеевич чувствовал — идет на него, а деваться некуда — слева и справа стоят двое, сторожат; теперь Бульон взглянул с радостным злорадством, наклонил уже было шайку… Наверное, это были какие-то доли секунды, но ведь он сам когда-то требовал от бойцов стремительности маневра да и недаром чуть ли не каждый день тренировался, благо у него в батальоне был тренер по борьбе, кореец, он много знал и многому научил ребят; да, какие-то доли секунды все решали, и Петр Сергеевич успел прыгнуть, достал ногой шайку, она опрокинулась на Бульона, и дикий крик огласил палатку; сразу же ворвалась охрана.
Его продержали несколько суток в карцере, вызывали на допрос, он твердил свое: упал, поскользнувшись на обмылке, даже не видел, что Бульон идет с кипятком, но начальник, что допрашивал, видимо, все хорошо знал; Петр Сергеевич потом понял почему: метод этот, с кипяточком, давно уже был у шпаны отработан, они расправлялись так и с другими неугодными, и никто не был виноват: ну, споткнулся человек, упал, невольно обварил другого, да и другой — ведь сам подставился. Начальник все знал, поэтому предупредил:
— Смотри, гражданин Валдайский. Бульон в больничку попал. Он тебя не оставит. Учти.
— Учту, — кивнул он.
Теперь он знал: в бараке надо спать так, чтобы все слышать; он и этому был обучен на войне, когда еще служил в разведроте, командовал взводом. Он уловил нехорошее на пятую ночь, открыл глаза, сон слетел мгновенно. Через проход от нар, что стояли по другую сторону, быстро полз человек, при свете лампы на мгновение мелькнул в его руке металлический предмет; Петр Сергеевич знал: как ни шмоняли в бараке при входе в зону, все же у многих были ножи-самоделки, лезвия, а то и спицы; с чем-то таким полз и этот.