Иосиф Герасимов – Конные и пешие (страница 30)

— Ну, она и так придет, ведь лаборатория…

— Не будь наивен. Это не тот банкет. В лаборатории все будет само собой, а здесь соберутся люди иного круга. Ну а сейчас, — Суржиков-старший взглянул на часы, — пойдем к маме. Я обещал ей вместе посмотреть какую-то идиотскую комедию по телевизору.

Виталий вернулся домой поздно и долго не мог уснуть. Шелестел дождь за окном, и все в мыслях сплеталось в нечто омерзительное: то он начинал думать о нынешней стычке с этой смуглой Валей, хотя вовсе не хотел об этом думать, то об отце, то об Ане, и все это вперемешку… Ему вспомнилось, как Валя стояла с бутылкой в руке возле окна, похожая на ощетинившуюся собачонку, и он вдруг явственно услышал ее дразнящий смех из-за двери… Вот ведь какая странная. Ей двадцать, ну двадцать один, и у нее, конечно же, есть своя компания в институте, и они собираются; непременно злословят по его адресу. И тут же Виталию представилось, как она, кривляясь, будет рассказывать своим друзьям об их свидании у него на квартире, и те будут ржать от удовольствия, может быть, она ради этого и ехала сюда, и Виталий застонал от досады…

И тут ему подумалось: ведь эта самая Валя чем-то схожа с Аней, да и фигура у нее, как у Ани, только, пожалуй, та покрупнее, и что-то в голосе у них есть общее, и чем дольше он об этом думал, тем больше находил сходства… Виталий хотел отделаться от этой мысли, но она стала навязчивой, он сердился на себя: бред какой-то, не двойняшки же они, да Аня и не стала бы устраивать такие номера с бутылкой… А почему не стала бы? Она ведь ушла от него…

Да, правильно сказал отец: он обязан вернуть Аню, он и прежде ему об этом говорил, но не так требовательно и сурово; теперь это был приказ, который нельзя было не выполнить…

Виталий заснул под утро и проснулся поздно, увидел за окном солнце, обрадовался: ему показалось это добрым знаком. Тут же спохватился: Аня может уйти на прогулку со Славиком в такую погоду, а ему надо застать ее. Он потянулся к телефону и почувствовал, как у него дрожат пальцы; набирая номер, со страхом думал: что, если она опять отошьет его? Виталий не успел подготовиться, голос невольно прозвучал хрипло и жалобно; услышав ее ответ, он испугался насмешливого тона Ани и, боясь, что она повесит трубку, быстро сообщил о Ворване, надо же ей знать, что ее шеф избран в членкоры. Только Виталий это произнес, как сразу понял — попал в цель, и заволновался. Он с удивлением прислушивался к себе потому, что никогда с ним ничего подобного не происходило.

Виталий застал Аню стоявшей на коленях — она, хохоча, играла со Славиком — и только сейчас спохватился, что ничего не принес сыну.

«Эх ты, черт!» — в досаде подумал он, но ничем не выдал своего огорчения, подошел к тахте, быстро взял Славика на руки, весело подкинул, ожидая, что тот рассмеется, — так сын реагировал прежде, когда Виталий это делал, — но на этот раз Славик сморщился и заревел в голос.

— Вот те раз, — сказал он. — А я думал, ты иначе будешь меня приветствовать! Он что, отвык от меня?

— А разве он когда-нибудь к тебе привыкал? — спросила Аня, беря Славика на руки. — Тебя прекрасно заменяла Клавдия Никифоровна. Ну садись. Наверное, и в самом деле что-то стряслось, если ты утром начал хныкать в трубку.

Виталий сел и подумал, что она похорошела за эти дни, а он даже не может притронуться к ней, прижать к себе, поцеловать, хотя еще совсем недавно она полностью принадлежала ему, и тоска, которая вроде бы приглохла утром, снова зашевелилась в нем; Виталий даже почувствовал тупую боль под сердцем, и ему стало тяжело дышать.

— У вас жарко, я сниму пиджак.

Она внимательно посмотрела на него, ответила задумчиво:

— У нас не жарко, но… сними.

Ему показалось, что в словах ее прозвучала жалость, от этого сделалось неприятно — не хватало еще, чтобы его и в самом деле жалели, но тут же он вспомнил негромкий, но твердый голос отца: «На коленях!» — и подавил зародившееся было раздражение; в конце концов он пришел сюда просителем, и ему ничего не остается, как признать свое поражение, хотя это и нелегко. Но не сразу же распускать нюни…

— Я тебе уже сказал о Ворване.

— Да, я рада. Теперь значение лаборатории поднимется. Будет интересней работать. Но мне показалось… Ты не очень этому рад.

Виталий всегда знал: с Аней надо быть настороже, она многое определяла по интонации, значит, он утром что-то сказал не так, у нее возникли какие-то догадки, и поэтому сейчас поспешил развеять их.

— Нет, почему же! Все-таки отцу пришлось много для этого поработать. И, как видишь, не зря. Я вот что хотел тебя просить. Завтра Ворвань дает обед в «Праге». Он бы хотел видеть на нем нас с тобой…

— Он мне не сообщал этого.

— Ворвань передал приглашение через отца…

Аня посмотрела на него и рассмеялась, и Славик тоже рассмеялся, словно понял, о чем подумала мать.

— Слушай, Витя, кажется, ты разучился врать.

Он нахмурился.

— Я этого и не пытаюсь делать. Я вчера был у отца и…

— Вот это, конечно, мне трудно разгадать: кто придумал такой ход — он или ты? Кирилл Трофимович мне звонил сегодня. Вернее, я ему звонила, поздравила, а потом спустя час он сам позвонил, советовался, где лучше нам лабораторией отпраздновать это событие. Я взяла на себя труд договориться с нашей столовой. Я думаю, если бы он хотел меня видеть в этой самой «Праге», сам бы сказал об этом. Логично?

— Логично, — подтвердил Виталий, — если только считать, как считают многие, что мы с тобой разбежались навсегда. Ворвань проявил деликатность, но отцу он сказал… Хотел бы нас видеть у себя вдвоем.

— Наверное, ты плохо знаешь Ворваня. Он не из тех, кто заботится о личной жизни других. А ты что же, и в самом деле считаешь, что у нас всего лишь временная размолвка?

Он понял: если начнет сейчас спорить или возражать, то это кончится обычной ссорой, и он уйдет отсюда, ничего не добившись. Виталий машинально достал сигареты, но, взглянув на Славика, спрятал их в карман, ему трудно было высказать то, с чем он сюда пришел, и поэтому голос его дрогнул:

— Аня… Я прошу тебя… я умоляю… ты должна вернуться. Никогда… слышишь, никогда ничего подобного не повторится… Это осталось у меня от старого. Но надо же быть милосердной, людям прощают и не такое. Хотя бы ради Славика… Это сейчас он маленький, а потом… Потом ему трудно будет без отца. Я знаю, я видел ребят, которые выросли в семьях, где нет отцов. Они всегда в чем-то ущербны… И я не могу без тебя. Я готов сделать все, что ты захочешь… Конечно, я был кретином, когда пытался тебе угрожать, применять силу… Сейчас я умоляю тебя! Не просто прошу, умоляю…

По мере того, как все это Виталий говорил, он сам начинал верить в свои слова, ощущал пронзительную жалость к себе, это чувство было так остро — прежде Виталий никогда его не испытывал, — что он чуть было не всхлипнул.

— Я не могу без тебя жить… — прошептал Виталий.

Она смотрела на него удивленно, и он вдруг испугался: Аня сейчас усмехнется, и тогда он и в самом деле не выдержит, с ним что-то произойдет скверное, может быть, заболит сердце, а то еще, чего доброго, хватит удар; Виталий почувствовал, как у него кровь отхлынула от лица; наверное, он был бледен. Аня быстро посадила Славика на тахту и метнулась к двери, успев проговорить:

— Я сейчас.

Она вернулась с чашкой и темным пузырьком, накапала в воду капель; в комнате запахло валерьянкой, Аня протянула ему питье, сказала строго:

— Выпей.

Виталию захотелось выбить из ее рук чашку, заорать: «На кой черт мне эта гадость!» — но ничего он этого не сделал, покорно взял питье и единым глотком выпил, сморщившись от непривычного вкуса. Ему и в самом деле надо было успокоиться, он отвернулся к окну, небо было солнечным, и единственный красный листок на самой вершине старого тополя приметно трепетал в лучах.

Разговор не был закончен, Виталий еще ничего не добился, только жалость он услышал в ее голосе… А может, это и не так уж мало для начала? Все же он спросил:

— Ты что же, так ничего и не хочешь мне сказать?

— Я еще не знаю, что же именно я должна тебе ответить… Я не готова…

— Но ведь прошло столько времени… Ты все могла давно обдумать.

— Ты ведь тоже не сразу пришел с повинной.

В ее словах не было упрека, Анна просто размышляла вслух, и это его обнадежило.

— Но ведь я пришел. И готов все повторить сначала…

— Не надо, — сказала она спокойно. — Я поняла… Может быть, не все. — Она помолчала, взяла Славика на колени. — Я и сама сначала думала: все взорвалось во мне из-за девчонки. Я ведь брезглива… Но потом… Ты не сердись на меня, я должна сказать тебе правду… Потом я увидела, что у нас просто не было настоящей семьи. Вот ведь, Виталий, еще в чем дело.

— У нас была семья, — убежденно сказал он. — И вовсе не такая плохая. Разве нам плохо жилось? Или мы не понимали друг друга?

— Я все равно сейчас не смогу тебе объяснить, что я думаю. Это мне не по силам. И тебе тоже… чтобы понять… Когда-нибудь потом.

— Ну хорошо, — сказал он. — Может быть, мы все-таки попытаемся сделать первый шаг навстречу друг другу и пойдем завтра чествовать твоего завлаба?

— Я подумаю, — сказала она.

— Тогда я позвоню утром.

— Хорошо…

Виталий поднялся, боясь, что если задержится здесь, то сможет потерять даже то, пусть незначительное (да кто знает, незначительное ли?), что сумел приобрести в этом разговоре; склонился к Славику, поцеловал его и пошел к двери.