Иосиф Герасимов – Конные и пешие (страница 33)

Петр Сергеевич молчал, он впервые слышал нечто подобное; конечно же, с ним делились планами, он видел, как порой побуждаемые не столько необходимостью, сколько тщеславием люди лезли в самое пекло, потому что имели определенную цель — отличиться и становились отличимыми, он не принимал таких людей, и вовсе не потому, что сам был чужд тщеславия; получая похвалу или награду, радовался, даже, случалось, гордился собой, но не видел в этом главного смысла.

Что он мог ответить Суржикову, особенно сейчас, когда и в самом деле корпел над чужой идеей, но старался, как привык стараться, осуществить ее хорошо, потому что плохо работать не умел, не был к такому приучен, ведь и к плохой работе надо иметь свою склонность.

— А вот я считаю — недостаточно, — сказал Суржиков и прошел босиком по медвежьей шкуре. — Воплощение замысла в реальность — естественная цель для инженера, какого бы масштаба он ни был… Но должно быть еще нечто высшее. Должно быть нечто такое, на которое способен только ты один… без всяких аналогов… Ты полный властелин некоей тайны, и коль погибнешь, она будет погребена с тобой. Вот тогда ты вне опасности. Понимаешь, о чем я?

— Нет.

— Ну и дурак, — сказал Суржиков, облизал полноватые губы, закурил толстую папиросу. — Вот ты… Красиво шел по своей дороге… Красиво! И споткнулся. Ведь если разгрести твою историю, то в основе ее — бесшабашность. Неумение предвидеть. Ради каких-то показателей ты кинул жизнь на карту. Тебя мог прикончить какой-нибудь паршивый урка, не явись к тебе в образе ангела-хранителя тот же Суржиков. Ну а если бы ты обладал некоей силой… ну, скажем, знал бы, как расщепить атомное ядро, знал бы и умел, разве бы тебе дали погибнуть? Э-э, нет. Обладая своей, только своей идеей, которой никто более не способен владеть, ты становишься нужным. А когда без тебя не могут, то тебе и дозволяют. Цинично? Нисколько. Прежде всего практично, хотя, если не вдуматься в смысл, не обнажать его, может показаться абстрактным.

Петр Сергеевич внимательно следил за Суржиковым, как тот грузно шагает с одной медвежьей шкуры на другую, как почесывает волосатую грудь, на мгновение останавливается, взгляд его уходит в глубь себя, и Петру Сергеевичу начинало казаться: он понимает Суржикова, понимает его властолюбие, ведь от одной его фамилии на стройке вздрагивают, потому что знают — истинный хозяин на ней не начальник, а Николай Евгеньевич и его воля — закон. И не только властолюбие, но и желание покрасоваться перед ним, чтобы он, Петр Сергеевич, всерьез ощутил полное превосходство Суржикова над собой, — вот что двигало сейчас им.

— Я, Валдайский, твой ровесник. Ну, ты воевал, а я занимался металлом, — снова заговорил Суржиков, — занимался всерьез и как инженер и как ученый и учить тебя не собираюсь, каждый сам себе путь метит. Однако же скажу. Ты вот из среды исконной русской интеллигенции, отец твой бок о бок с Грум-Гржимайло работал, дед в профессорах ходил, инженеров для отечественной промышленности готовил, отец твой военный спец, опять же от папани своего кое-что перенял и статейки по металлургическим процессам пописывал.

— Вы осведомлены, — усмехнулся Петр Сергеевич.

Но Суржиков сделал вид, что не заметил его усмешки. — Однако же не знаешь, что дед твой, а поначалу и папаша на заводах моего батюшки кое-что мастерили. И батюшка не скупился, платил им крепко, видел в них серьезные умы, работающие на пользу российской индустрии, коей имел честь сам практически заниматься в облике директора, а отчасти и хозяина одного серьезного акционерного предприятия. А сынку его дороги бы не было… Да, видишь ли, кое-кто из серьезных людей не дал в обиду ни моего папашу, ни меня, потому что сообразил: нет более высокого богатства для отечества, чем ум, способный из праха возродить новое, для государства крайне необходимое. Только ничтожный человек полагает, будто злато да серебро или же счет в банке есть богатство! Чушь! Неразменный рубль, он вот здесь, — хлопнул себя по голове Суржиков. — А мне сюда многие светлые головы кое-что вложили. До остального я допер сам. И потому всегда оказывался нужен.

Петр Сергеевич уловил за словами Суржикова то, что научился улавливать еще на войне, когда отбирал людей для самых рискованных дел, — твердую уверенность в себе. Он знал: такие люди могли рисковать и всерьез, но всегда все продумывали на много шагов вперед. Ради пустой болтовни подобный разговор не затевают… Что-то Суржиков хотел, что-то имел в виду.

Петр Сергеевич спросил без обиняков:

— Что же вы, Николай Евгеньевич, тут, в этой избе, торчите? А, скажем, не в столице?

— Да мне ныне здесь спокойней, — просто ответил Суржиков.

Но Петр Сергеевич понял его слова так: мне здесь безопаснее.

— Есть возможность в тиши многое обдумать, — объяснил запросто Суржиков и указал на соседнюю комнату, где стоял письменный стол, заваленный бумагами; глаза его словно бы вспыхнули, он заговорил энергичнее: — А тебе не приходило на ум, Валдайский, что мы на грани новой инженерной эры? Конечно же, не приходило, потому как ты только спец и выйти к обобщенным понятиям не способен, — махнул он пухлой рукой. — А меж тем еще немного… еще чуть-чуть, и двинутся снаряды в космический простор. Не ощущать этого — пребывать в невежестве. Идеи Циолковского велики. Спору нет. И мы на грани их реальных воплощений. Я смотрел, что делали немцы. Вернер фон Браун не дурак, его «фау» летали на Лондон, но не более… Еще одно усилие — и земное притяжение будет преодолено. По моим исчислениям, возможен тут один вид двигателя: жидкостный. Топливо, о котором тот же Браун размышлял, найти не так уж сложно. Дело в интенсивности сгорания… Кислород! Небывалой концентрации кислород. Бардин дал его в домны и получил мощный эффект. И для космоса такое, убежден, возможно. — Суржиков почти пробежал по шкурам, потом остановился, глядя на свои босые ноги: ногти у него были растрескавшиеся, желтые. — Вот где простор подлинной мысли! И можешь представить, как сдвинется мир, Валдайский, когда это все произойдет, когда мы кинемся в другие галактики… Тут уж не мечта, тут дело… Может быть, мы на самой границе того времени, может, нам еще шаг… даже полшага…

— Но вы же занимаетесь металлом.

— Вот именно! — воскликнул Суржиков. — Нужны будут сплавы… совершенно необычные сплавы. Высокопрочные, способные выдержать огромные температуры и давление. Кто их может дать? Кто к этому готов?.. Попросят у нас. Но, чтобы их создать, нужна наука. Только глупцы или невежды полагают: все можно добыть экспериментом. Без фундаментальных исследований ничего не дашь. Наука — почва, на которой может произрасти плод. Вот где идея. Небывалые сплавы. Это ясно?

Это и в самом деле было ясно.

Суржиков повернулся к Валдайскому, внимательным, изучающим взглядом посмотрел на него и сказал:

— Я в первую очередь ощущаю себя ученым, а потом инженером. Но мне вскоре нужны будут люди… Много людей. Тебе не вечно тут торчать. Может, настанет время — и мы поработаем в другом месте. А?

Что Петр Сергеевич мог тогда ему ответить?

— Возможно, — тихо сказал он.

Николай Евгеньевич вызвал по телефону машину, чтобы та отвезла Петра Сергеевича обратно в барак, и как бы мимоходом сказал:

— Ты там среди инженеров в авторитете. Слышал о тебе только уважительное. Особенно после того, как Кузнецову все свои сбережения отдал. Было?

— У него же ребенок заболел. Срочно на лечение в Анапу надо было направлять.

— Но ведь другие-то своих денег ему не дали.

— Другие сюда за ними и приехали.

— Ясно, — кивнул Суржиков и сказал твердо: — Если там кому что надо будет, пусть ко мне идут. Объясни им, Суржиков не зверь, не уссурийский тигр, за которого меня считают, и я сострадание проявить умею…

Вскоре Суржикова вызвали в Москву, и они увиделись только много лет спустя… Но тот ночной разговор остался в памяти Валдайского. Он хорошо запомнил главную мысль Николая Евгеньевича, много размышлял о ней. То она казалась ему важной и нужной, то представлялась циничной и даже наглой…

Петр Сергеевич подошел к окну, задумался, потом взглянул на часы: начало одиннадцатого, звонить Николаю Евгеньевичу еще можно. Как воспримет Суржиков его звонок?.. Они встречались изредка на различных совещаниях, перебрасывались незначительными словами, их отношения были ровными, взаимно доброжелательными. Вот ведь странно: столько лет прошло с их знакомства, но никогда они друг другу не напоминали, где и при каких обстоятельствах встретились; лишь однажды, когда Петр Сергеевич появился в Москве, только начал работу в министерстве, Суржиков сказал:

— А жаль, Петр Сергеевич, что мы не вместе. Я ведь приглашал тебя в науку.

Валдайский отшутился:

— Ну что поделаешь, я неисправимый практик.

Петр Сергеевич стоял у окна, размышлял: что сказать Суржикову о Кондрашеве? Во всех справочниках говорилось: Кондрашев погиб в сорок первом, да и Вера об этом рассказывала, она и подарила Петру Сергеевичу сборник со статьями Кондрашева; Петр Сергеевич прочел их. Конечно же, это был мудрый человек, и расчеты его были интересны, особенно убедительна была формула выхода ракеты из околоземного пространства. Странно, что его книжка не попала в руки тех, кто уже всерьез начал работать над реактивными двигателями. А может быть, Кондрашев не хотел этого? Он строил мосты, и это было главным делом его жизни, все же остальное — побочным.