Иосиф Герасимов – Конные и пешие (страница 34)

Петр Сергеевич прикрыл глаза, чтобы припомнить много раз виденную им фотографию Кондрашева, и в памяти всплыло худое, нервное лицо. Петр Сергеевич подумал: я ведь встречал людей с такими лицами, они, как правило, бывали фанатично преданы делу, могли вкалывать и по «тридцать часов» в сутки, когда же остывали к своей работе, их ничем нельзя было заставить снова заниматься ею. Не из их ли числа Кондрашев?

Когда Петр Сергеевич спрашивал о нем Веру, она отвечала: «Что за человек? Наверное, такой, какими были все тогда. Мы ведь, Петя, странно жили, ты же знаешь, очень странно: были поглощены глобальными идеями и мало думали о себе. Иногда мне казалось, для него вообще не существует понятия времени и расстояния. Походный человек…» И еще она сказала: «Странно, но так часто бывает: юношеские бредни становятся серьезным открытием, а то, что было дальше… Может быть, это потому, что молодые ни на что не оглядываются, у них нет робости перед авторитетами, а сами авторитеты, как и все люди, часто приходят в тупик. Вот ведь что оказывается на поверку: утопии более реальны и актуальны, чем умеренно разумные планы».

Он тогда ответил ей: где-то читал или слышал восточную мудрость — мол, молодость мчится на коне, потому ей и не страшны препятствия, а старость плетется пешком и осторожно выбирает дорогу… Конные и пешие. Она смеялась, отвечала: может быть, и так.

Петр Сергеевич пытался понять: мог ли такой человек, как Кондрашев, уйти к немцам и работать у них? Война огромна, вмещает в себя многое, на ней разные бывали превращения, да ведь и человек огромен, глубины его порой непознаваемы. Петр Сергеевич уже давно усвоил: все приносит свои плоды — и доброе и злое, но дело в том, что ты выбираешь для себя. Пройдя через фронт, лагерь, тяжкую работу, он знал, что существует как бы две орбиты человеческой жизни: одна — внешняя, движение по которой определяют события, независимые часто от человека, другая — внутренняя, где человек сам выбирает свои действия, и это составляет его главную суть. Порой эти орбиты не совпадают, внутренняя противостоит внешней, это и есть борьба человека за самого себя — одно из тяжелейших условий жизни, она бывает болезненна, предполагает сопротивление и несогласие со многими обстоятельствами; стоит покориться, безвольно отдаться на волю случая, то есть прекратить борьбу, как наступит облегчение, но оно лживо, потому что в нем теряется индивидуальное, растворяется личность. Вот на это-то и идут кто послабее и тогда теряют самих себя, превращаясь в исполнителей чужой воли, а он всю жизнь противился насилию, старался не только сохранить, но и утвердить свое «я»… А вот что могло случиться с Кондрашевым? Петр Сергеевич понимал, что с исчерпывающей ясностью он не может ответить на этот вопрос. Здесь могли быть одни догадки, но ведь не догадок и предположений ждет от него Вера. Да, надо просить Суржикова; у того есть знакомства с теми, кто работает на космос, и если Николай Евгеньевич захочет, то все выяснит…

Петр Сергеевич решительно снял трубку, набрал домашний телефон Суржикова, ответила жена, неприветливо, но, когда он назвался, обеспокоенно сказала:

— Минутку…

Густой, бархатный голос Суржикова зазвучал в трубке:

— Слушаю тебя, Петр Сергеевич. Сколько лет, сколько зим…

Петр Сергеевич изложил свою необычную просьбу.

— Кондрашев, — задумчиво произнес Суржиков, но тут же заговорил уверенно: — Да, да, конечно, читал… Но большой у меня веры в эдаких умельцев нет, тут у нас популяризаторы слишком им большое значение придают. Да ведь и сказки о разных кудесниках живучи. Впрочем, все бывает, все. Но я доверяю лишь специалистам, а не дилетантам.

— Сейчас не в этом дело…

— Да, да, я понял, — тут же отозвался Суржиков, — и, разумеется, чем смогу — помогу. Попрошу историков. У них наверняка что-то есть… В общем, Петр Сергеевич, считай, задачу принял. А не повидаться ли нам как-нибудь запросто, чайку попить? А? Жизнь-то уходит. Стареем.

— Конечно же, можно и повидаться, — согласился Петр Сергеевич. — А то ведь света белого не вижу.

— Да, я о твоих делах наслышан, — сказал Суржиков. — Ну, рад, что позвонил. А я, как выясню, сообщу…

Петр Сергеевич разделся, лег в приготовленную Верой постель, но заснуть не мог…

Вот ведь смешно, лет пять назад на одном из заводов — сейчас уже и не вспомнишь, на каком, — Петр Сергеевич наткнулся на Бульона и узнал его. Шел с директором по поселку, проходили мимо магазина. Поставив ящик на тротуар, не обращая внимания на прохожих, сидели трое; нарезали хлеб, колбасу, выпивали из граненых стаканов, а не из горлышка бутылки, как обычно распивают в подворотнях «на троих»; был какой-то вызов в их молчаливом и открытом для всеобщего обозрения пире. Директор поморщился, сказал:

— Это из строителей, сейчас шугану.

Один из них услышал, нагло усмехнулся, ответил:

— На свои, начальник, пьем. Тебе-то что?

И вот по этой ухмылке Петр Сергеевич узнал его, хотя тот постарел, облысел, под глазами набухли складчатые мешки.

— Все куролесишь, Бульон, — сказал Петр Сергеевич.

Тот вздрогнул, пристально посмотрел на Валдайского, сказал сипло:

— Кудюмов я…

Но Валдайский знал, что не ошибся, рассмеялся:

— Может, и Кудюмов, только прожил, как Бульон.

Тогда он сдался, торопливо стал вспоминать, глаза шарили по лицу Петра Сергеевича, но вспомнить так и не смог, только спросил:

— Отбывали, что ли, вместе?

— Было, — кивнул Петр Сергеевич. — Это я тебе шайку в бане выбил, когда ты меня обварить кипятком собрался.

Бульон икнул, отер ладонью губы, осклабился:

— Ишь! — И видно было, что вспомнил. — Это жаль, что отбыл ты тогда. Жаль. Я из больницы вышел, пошмонял вокруг. Хотел посчитаться. Может быть, что-нибудь тяжеленькое на тебя бы сверху и упало.

— Но вот не упало. Доживай, Бульон, — кивнул Петр Сергеевич и пошел дальше, чувствуя устремленный на него злой, сверлящий взгляд.

Хотел рассказать обо всем этом Алеше, да, видно, забыл и только сейчас вспомнил. Это все письма Кондрашева, они заставили оглянуться назад… Худощавый человек, когда-то мечтавший о ракетах, был одного с ним роду-племени. А сколько их таких на нашей грешной земле?

Петр Сергеевич уснул глубокой ночью, поднялся же в половине седьмого, как всегда привык подниматься; к семи подадут машину, надо ехать к Ханову…

За ночь выпал снег, а к утру подморозило; снег лежал на необлетевших желтых листьях берез, на сосновых ветвях густыми шапками, плотно укрыл поля, и они необычно ярко сверкали под солнцем, образуя слепящее золотое сияние; леса вдали казались приподнятыми над землей, зависшими в воздухе. Петр Сергеевич в дороге отдыхал; он знал: для многих поездка в машине — время размышлений, но сам никогда не мог сосредоточиться в пути на чем-то серьезном. Он хорошо помнил это шоссе, столько лет ездил по нему, когда работал на заводе, и сейчас ему приятно было угадывать, что возникнет за следующим поворотом, узнавать деревни и поселки. Ему не хотелось думать о предстоящей встрече с Хановым, мысленно готовиться к ней, пусть случится то, что должно случиться, здесь не может быть никаких заранее обдуманных планов, да и размышления о Борисе, догадки и предположения вряд ли что прояснят для него; все станет ясно только после разговора.

Город, как всегда, открылся внезапно, со взгорка, куда взлетало шоссе, он виден был почти весь с огромными корпусами завода, его трубами, многоцветными дымами, белыми квадратами домов; у самого въезда на небольшом холме в окружении берез теснилось несколько домов. Петр Сергеевич улыбнулся, вспомнив, как все здесь начиналось.

Это было в пятьдесят девятом, до того, как обвалился в цехе новый кран.

В ту пору часть рабочих еще жила в бараках, в тесноте, при клопах; о жилищном строительстве говорили много, для домов был выделен участок неподалеку от березовой рощи, завод начал получать фонды: и кирпич, и цемент, и лес, а строителей не хватало. Рабочие все шли да шли к Петру Сергеевичу с жалобами: там ребенок родился, там сын женился, а жить негде; кто-то его попрекнул: вот тебе директор вне очереди квартиру дал. Петр Сергеевич сначала растерялся, подумал: а не вернуть ли квартиру, чтобы не было попреков, но тут же понял — глупо. Вот тогда его и осенило: а почему бы самим дом не построить, для себя? Материалы есть, люди есть, плевать на строителей, да если каждый после смены по два-три часа… Ведь не так давно и больше работали.

Начальник цеха, конечно же, его не понял, начал шуметь: мол, хочешь, чтобы люди не в цехе выкладывались, а на себя трубили, на стройке. Петр Сергеевич собрал цеховых, объяснил, что и как, показал производственный график; получалось — почти весь световой день можно работать на стройке, на цехе это никак не отразится, если в апреле начнут, к осени стоквартирный дом закончат. Они и начали; Валдайский у них был за прораба. Его вызвал Ханов, расхаживал по кабинету, кругленький, ухоженный, а Петр Сергеевич пришел со стройки в грязном ватнике, в сапогах, брезентовые рукавицы заткнул за пояс. «Ты что творишь?! — бурчал Ханов. — Ложный авторитет завоевываешь? Ну, сумел людей на дело поднять. Ладно. А сам зачем кирпичи таскаешь? Ведь у тебя-то квартира есть». Он тогда удивился: «Ты что, Борис? Какой ложный авторитет? На кой ляд он мне сдался… Да я бы их в жизнь не поднял, если бы сам на кирпичную кладку не встал». Ханов его понял, стал помогать. А Валдайскому нравилось это дело. Он научился класть кирпичи еще на стройке комбината, там приходилось делать все, но тогда он ощутил себя подневольным, а сейчас работа приносила наслаждение. Хороший они построили дом. Потом уж второй заложили, подключились другие цеха. Так начался новый заводской поселок, и назвали его Березовой рощей. Помнит ли кто-нибудь об этом, кто ныне живет в этих домах? Может быть, кто-нибудь и помнит…