Иосиф Герасимов – Конные и пешие (страница 20)

У солдатика был басовитый голос, и он рассказывал про декабрь прошлого года. Тогда были сильные бои, и получилось так, что рядом с ним в цепи оказался старый человек из ополчения, он так и сказал «старый», а потом еще несколько раз называл его «батей». Во время атаки этого человека убило, но солдатик подумал, что «батя» только ранен, хотел ему помочь, подполз, в это время и разорвался поблизости снаряд. Больше он ничего не помнил, но когда пришел в себя в госпитале, то обнаружил записку, на ней был адрес Веры Степановны — записку ему дал перед боем «батя», сказал: если со мной что случится — сообщи этой женщине.

Он сначала решил написать письмо, но потом подумал — лучше самому прийти, все-таки можно рассказать, как было, он уже посылал сюда дважды медсестру, но она никого не заставала, а теперь пришел сам, потому что сегодня уезжает в Липецк, откуда он родом, и вот хорошо, что зашел, — Вера Степановна оказалась дома.

Она рассматривала записку Володи, пыталась сообразить, что же произошло, а солдатик все говорил: вот у него отняли ногу, хотя сначала хотели ее оставить, но так ничего и не получилось, но все равно он живой и, конечно же, найдет себе дело, а то столько народу на его глазах погибло, что даже земля не может всех принять.

И только когда наконец поняла, что Володи больше нет и нет уже давно — он убит в декабре прошлого года, почти целых три месяца назад, — Вера Степановна заплакала, не всхлипывая, до боли закусив губы; наверное, у нее было страшное лицо, мальчишка испугался, обронил костыль, тот с грохотом упал на пол, будто выстрел раздался на кухне, но этот рыженький был расторопный, подал ей кружку с водой, она пить не стала, вылила воду на ладошку, омыла ею лицо. Откуда же было знать солдатику, что всего лишь два дня назад, когда она пришла домой, в эту пустую квартиру (соседи покинули ее — кто эвакуировался, кто ушел на фронт), нашла в почтовом ящике письмо от Володи, оно было датировано октябрем, она читала его в радостном изумлении и чувствовала себя счастливой; тогда она и не задумалась: почему же после октября-то нет от Кондрашева писем?.. Только сейчас и пришел в голову этот вопрос, но ответ на него уже был дан, и во всем этом была непоправимая несправедливость.

Она вытерла мокрое лицо рукавом и сказала:

— Он совсем не был старый. Только тридцать три года… Только тридцать три…

Солдатик моргал рыжими ресницами, краснел от смущения, ему было так неловко, что на веснушчатом лбу выступил пот, и тихо сказал:

— Так у меня папане тридцать восемь… А он же папаня…

— Ты пей чай, — строго сказала Вера Степановна. — Тут вот тушенка есть и сало. И сахар бери. Пей!

Может быть, солдатик хотел отказаться, но заробел и аккуратно взял ломтик сала, положил его на хлеб и стал есть неторопливо, стараясь не показать, что он голоден, потом, когда наелся, вытер двумя пальцами уголки губ, сказал вежливо:

— Благодарствую.

Тогда Вера Степановна внезапно подумала, что у нее от Кондрашева мог бы быть сын или девочка; в общем, у них могли бы быть дети, не живи она безумной скитальческой жизнью. И если бы были дети, то от Володи осталась бы жизнь на земле… Она посмотрела на рыженького солдатика и подумала, что он, наверное, очень хороший мальчишка, если счел обязательным найти ее и передать записку, и еще она подумала: он инвалид, вот в таком возрасте, а уже калека, и ему будет трудно, очень трудно придется в жизни, хотя этого он еще не понимает и в душе лишь счастлив, благодарен судьбе, что остался жив, пройдя через бойню, где столько погибло людей.

— Ты напиши мне свой адрес, — сказала она ему. — Мало ли что. И мой запомни.

— У меня ваш записан…

Так она узнала о гибели Володи Кондрашева. Был февраль сорок второго, и она только что вернулась в Москву с Северного Урала, куда ее срочно послали в первое военное лето на разведку бокситовых залежей, потому что с самого начала войны стало ясно, как нужен алюминий. Их отправляли партию за партией, надо было ехать до станции Надеждинск, а там добираться до Красной Шапочки.

Это месторождение открыл тогда еще молодой Николай Коржавин. Первоклассные бокситы, но добывали их мало, и никто не знал, каков их запас, потому что места были глухие, бездорожные. Два с половиной века совсем рядом шла добыча горных руд, а в эти места наведывались, да и то редко, только старатели в поисках золота, даже троп не было; непроходимые таежные завалы, гнус, неподалеку таинственный Денежкин камень — двухпиковая гора, о которой чего только не городили, потому что мало кому доводилось сюда добираться.

Когда она ехала на Урал, вспоминала, как, посмеиваясь и оглаживая круглое свое лицо, Александр Евгеньевич Ферсман рассказывал — еще до революции он выдвинул гипотезу об образовании алюминиевых руд на базальтовых покровах Монголии, и в шестнадцатом году Вернадский поймал его на слове: государству нужен алюминий, вот и поезжайте, найдите бокситы в тех местах, на которые указываете. Ферсман и двинулся в Забайкалье, путь его был тяжек, порой смертельно опасен, каких только минералов он не нашел там: полевые шпаты, кварц, слюду, розовый и белый мрамор, не было только красноземов… Ферсман вернулся ни с чем, рухнула одна из его теорий, казавшаяся такой убедительной. Когда Александр Евгеньевич рассказывал об этом, то не щадил себя: спокойно, даже весело говорил о своей ошибке, и она знала почему — он не боялся поражения и считал, что сила человеческого духа в том и сказывается, когда умеешь признать свой проигрыш… Может быть, и там, на Севере Урала, не окажется нужных запасов бокситов?

Какая же это была тяжкая работа — прорубаться сквозь непроходимую тайгу, жечь завалы и тянуть на по́катях тросами буровые машины, а потом вгрызаться в толщу земного покрова: искать, искать, искать. Вера Степановна бывала в экспедициях, но никогда не приходилось еще так работать — спали мало, лицо и руки распухли. Но бокситы были, они были везде: и под каменным покровом, а кое-где и на поверхности. Она вернулась в Красную Шапочку, когда ударили холода, там уже настроили бараков, проложили деревянные тротуары, от Надеждинска тянули железную дорогу. Когда они обработали все данные, то это потрясло многих: четыреста квадратных километров занимал бокситовый бассейн. Это было спасением, потому что каждый понимал: без алюминия не будет самолетов, а без них в этой войне не выиграешь…

Они жили в бараке и работали сутками, спали на жестких нарах по четыре-пять часов, все надо было обозначить на картах и схемах: где можно выбирать руду в открытых разрезах, а где строить шахты; подземный мир здесь был необычен и сложен, с восточного плеча Уральского хребта сбрасывались на рудные поля быстрые реки, уходили под каменные плиты, соединяясь с вековыми подземными водами, и стоило пробиться к этим лагунам, как подземелье сотрясалось от могучего взрыва. Война заставляла делать все быстро, они решили: незамедлительно выбирать из разрезов руду и тут же идти в глубь недр. В конце декабря ударили морозы — шестьдесят градусов по Цельсию, в стылой, выбеленной до стального блеска тайге с сухим хрустом трескались деревья, в дневные часы воздух светился мелким серебром и гремели взрывы, ржавые куски красноземов окропляли белые снега, с тяжким скрежетом подбирали промерзшие комья экскаваторы, везли на станцию, и эшелоны отвозили бокситы на заводы.

Она жила в одной комнате с Соней; у той были черные, отливающие глубинной синевой волосы, крепкие руки, широкая спина и постоянная улыбка на толстых губах. Когда Соня сидела без полушубка в жарко натопленной столовой, мужчины все, как один, пялили на нее глаза — таким яростным здоровьем и женской силой веяло от нее; казалось, даже снега и морозы может растопить южный жар ее тела. И все же к ней не приставали, знали: такая отошьет, долго будешь делать примочки, а в том, что она отошьет, не сомневались. У Сони была семья — двое детей и муж на фронте. Вера Степановна ее спросила:

— Что тебя в геологию-то занесло?

— Так я же за эти камушки, что в отвалах собираю, свой рубль имею.

Но Вера Степановна знала: Соня ерничает, геолог она была неистовый и работала, не давая себе пощады; это Соня впервые указала ей на то, что стало потом главным делом в ее жизни. Морозный хруст слышался за окном, когда они укладывались спать, и Соня говорила:

— Я понимаю — война. Сейчас и нельзя иначе. Надо брать бокситы, и все. Но если подумать… Мы рвем землю, где столько всяких других богатств: и самоцветы, и поделочные камни… Все это гибнет на наших глазах. А жалко-то как! Может быть, Верочка, придет такое время, когда каждую песчинку будем оглядывать: а надо ли тут ее брать, может быть, еще стоит оставить, уберечь для будущего. Смотри, что делается в шахтах: и сталактитовые пещеры открываются и многое другое. Там бы поискать, но нам нужны только бокситы. Что поделаешь. Вот война, она не только людей губит, она землю губит. Разве же это добыча? Это раны на золотой земле…

Как часто потом Вера Степановна вспоминала эти слова. Прошло много лет после войны, она занималась самоцветами и поделочными камнями и на что только не насмотрелась, объезжая старые рудники и месторождения; видела непотребное: растирали на краску ценнейший уральский малахит, редкой красоты орская яшма шла на щебенку, пропадали всемирно известные аметисты Мурзинки. А начальник шахты на Украине, седой, с ржавыми от табака усами, с тоской говорил ей: