Иосиф Герасимов – Конные и пешие (страница 19)

Впрочем, Верочка, я иногда думаю, что в России спокойных судеб не бывает. Каждый свою особую мету имеет. Сколько мне всякого народа встречалось, а один на другого не похож. Вроде бы все в одно время проживаем, да проживаем по-разному.

Ты напиши мне в Иркутск. Как ударят морозы, я направлюсь туда с Островерховым, у него есть там дела. Не беспокойся, видишь, еду под охраной. Целую тебя, живу надеждой на встречу. Володя».

21 октября 1941 года.

«Здравствуй, любовь моя! Только сегодня прибыл в Москву, сразу к тебе, а у тебя все на запоре. Звонил знакомым, но никто не отвечает. Куда тебя занесло? Где ты?

До Москвы добрался с большим трудом. Все поезда идут на восток. А на запад — только воинские. Сразу пошел в военкомат. Завтра чуть свет мне на призывной пункт. Немцы совсем близко от Москвы.

Пока добирались к столице, у меня родилась одна важная идея. Она связана с моим увлечением в молодые годы. Мне пришло на ум, что ракеты, над которыми я в свое время размышлял, можно использовать как сильные снаряды. И для этого не нужны орудия, а всего лишь пусковые установки. Понимаешь, если создать на жидкостном топливе ракету, которая могла бы преодолевать земное притяжение, то такая ракета сможет перенести мощный взрывной заряд на большое расстояние. Ну, хотя бы на такое же, на какое может пролететь самолет. Только скорость ракеты намного быстрее. Таким образом, ракета может оказаться новым и сильным оружием. Я сделал кое-какие расчеты. У меня одна ночь, и до утра я должен написать записку в Государственный Комитет Обороны. Если они оценят эту мою идею, то могут собрать людей, у которых уже накоплен опыт в создании ракет. По военному времени такую задачу можно решить быстро. Вот мы мечтали о „завоевании“ иных миров, а сейчас надо отбиваться на своей земле.

Я прощаюсь с тобой, зная, что жизнь еще сведет нас. Что бы ни случилось, помни: ты вечно со мной. Будь счастлива. Володя».

Вера Степановна несколько раз перечитала эти письма, к ним был приколот кусочек бумажки, на котором неровным ученическим почерком был выведен липецкий адрес Виктора Гавриловича Синькова — того самого рыженького солдата, который в феврале сорок второго приходил к ней. «Да жив ли он? — подумала она. — А если жив, то где?» Но тут же решила: она найдет Синькова, не так уж сложно найти: однако же не это сейчас было важным, а то, что напомнили ей письма. Кондрашева кто-то оклеветал, теперь уже твердо решила она.

Она любила свои шкафы, в каждом из них по-особому пахло, потому что на полках лежали минералы: от ярко-зеленых эгеринов, фиолетовых шпатов, золотистых сфен веяло прохладой Хибинских скал, от подернутого матовым серебром черного роговика тянуло слабым ароматом степного ковыля, а беспредельная голубизна неба над песчаной пустыней отражалась в бирюзе… Как пахнут камни? Так же, как животные и растения, как травы и листья деревьев, как земля, на которой пасут скот, выращивают хлеб или рис; запахи эти, сплетаясь меж собой, создают нечто цельное, может быть, это запах девственной планеты, недра которой еще не тронуты человеческой рукой. Все сущее покоится и движется по тверди, образованной из бесконечного многообразия, и твердь эта не мертва, она живет по-своему, и стоит только прикоснуться пальцем к любому из этих камней, как отзовется в тебе его глубинное дыхание…

Да, с некоторых пор Вере Степановне нравилось копаться в своих шкафах, ей казалось, что она всю жизнь что-то искала, даже когда годами жила в Москве, это, пожалуй, было самым главным в ее судьбе. Она была уверена, что нет на свете людей, которые бы не любили перемен, даже если они и пугали, страх лишь обострял желание что-то изменить в своей жизни. Конечно, она исходила из своего опыта и невольно переносила его на всех тех, кто встречался ей в жизни; если это были люди, обреченные на однообразие будней, то Вера Степановна угадывала в них зависть к скитаниям, наверное, этим людям казалось, что поездки и длинные пешие переходы сопряжены с вольностью и заманчивой беззаботностью, и мало кто из них понимал, как груба и тяжка такая жизнь. Но все равно человеку свойственно мечтать о переменах, передвижениях по огромным пространствам, ведь в каждом осталась хоть капля крови древних кочевников, и она будоражит ум, не дает покоя. И манит даль, хоть затянута она туманностью, и неведомо что может оказаться впереди: веселая, в зеленом убранстве дорога или болотная трясина, а то и пропасть…

И она всегда сердилась на тех из своих коллег, которые пытались укладывать познанный мир в жесткие схемы определенных представлений. Она знала: никому из них еще не удалось представить во всей полноте хоть одно природное явление; что бы ни придумывал их изощренный ум, каждое из таких явлений оставалось беспредельным; чем больше узнаешь о нем, тем больше возникает тайн; если же этого бы не было, то мир застыл бы и угас, а вместе с ним человеческая мысль и воображение, без которого Вера Степановна вообще не представляла жизни…

Да, ее познакомил с Володей Кондрашевым на Кольском полуострове Сергей Лютиков. Ей в тридцать восьмом году было двадцать, но она уже много постранствовала по земле, была во многих экспедициях. База геологов расположилась подле деревеньки, на краю которой стояли черные избы, и однажды Сергей Лютиков ввалился к ним, закричал:

— Ребята! Знакомого встретил. Москвича. Он здесь мост строит.

Теперь ей кажется: она влюбилась в него с первого взгляда, вернее, с того момента, когда он заговорил, вороша палкой костер, в котором пеклась картошка; он говорил негромко, отблески пламени метались по его лицу, и тогда казалось: в нем есть что-то бесовское. Он говорил о звездах, говорил, словно побывал на каждой из них, расписывал каналы на Марсе так, что никакого сомнения не оставалось: на той планете живут разумные существа и только о том и мечтают, когда к ним прилетят земляне. По всему выходило — до этого не так уж далеко. Потом Володя зачастил к ним, заставлял ее рассказывать о ферсмановской идее геохимического анализа, и она с упоением объясняла ему: они хотят разгадать великую тайну природы — узнать, под действием каких законов движутся атомы элементов земной коры, создавая полезные ископаемые. Володя умел слушать как ребенок, хотя ему уже было около тридцати — совсем взрослый мужчина, и все же он был робок, он и поцеловал-то ее, как мальчик.

Она ушла в тайгу с проводником лопарем Захаром — у лопарей русские имена, они ведь православные, — и вместо десяти дней проблуждали двенадцать, она нервничала: вернется и не застанет уже Кондрашева. Все свое скитание она только о нем и думала. Захар это чувствовал, молчал, курил свою трубку, иногда что-то напевал, низкорослый крепыш с внимательными узкими глазами. Он ходил в тайгу без ружья, брал с собой только веревку и палку; она корила его: как же так можно в тайге? А он качал головой: ты, Степановна, однако, не бойся, тайга мой дом родной, а в доме бояться не надо, в доме ты свой и тебе все свои; если кушать надо, то и без ружья еду добудем, а зверь — он мой язык понимает, я с ним по-хорошему, и он со мной тоже, злых же людей в моем доме нет. Она думала: вот и Володя такой же, он верит, что все вокруг него свои…

На другой день после возвращения Вера Степановна долго бродила с Володей, он держал ее за руку; все светилось вокруг голубым свечением, и четко виднелись камни, дорога, река и строящийся мост: была белая ночь.

А через две недели неподалеку от стойбища лопарей они лежали в палатке, и Володя говорил ей о небе, о земле, по которой предстоит им странствовать всю жизнь, и она безотчетно верила ему, верила, что путь их будет хоть и тяжким, но прекрасным, потому что они любят друг друга, любят небо, землю и знают: каждая пылинка под ногами — великое порождение природы.

Наверное, она прожила жизнь совсем не так, как тогда им грезилось: Кондрашев был так мало с ней, но он всегда был подле нее, и она скорее умрет, чем отдаст его имя на поругание.

Он был старше ее, но это было тогда, давно; теперь она намного старше и мудрее, а Кондрашев остался наивным как мальчик, он так и не понял в своей короткой жизни, что уже первые люди на земле, вкусившие от древа познания, обнаружили, что добро и зло стоят рядом в обнимку и никогда не бродят порознь. Но она-то это знала хорошо, даже когда скиталась там, где не было людей, — по труднопроходимым землям, где вздымались горы, обнаженные фиолетовые скалы, а рядом лежали булькающие болота и огромные пространства, покрытые голубыми мхами.

Сколько лет с ней рядом Петр! Она любила его, заботилась о нем, тревожилась, когда ему становилось скверно, но Петр не смог вытеснить из ее памяти Володю, и Вера Степановна чувствовала — Петр об этом знает.

После Кольского встреч было немного, но Кондрашев оставался самым главным в ее жизни… самым главным. Она узнала, что он убит, в феврале сорок второго, когда пришел к ней выписавшийся из госпиталя невысокий рыженький мальчишка, он опирался на костыль и долго виновато топтался у порога.

Вера Степановна сама недавно — три дня назад — прибыла в Москву, и этот солдатик чудом застал ее дома. Она повела его в кухню, там хоть немного было теплее, натопила дровами плиту и открыла духовку. Рыженький вынул из мешка железную побитую коробку, облезлую, с пятнами черного лака, и подвинул ее Вере Степановне. Она сначала ничего не поняла, подумала: солдатик ошибся и скоро эта ошибка разъяснится, она напоит его чаем, ведь на улице гуляет морозный ветер, и надо этому мальчику с костылем согреться, отдохнуть, наверное, он проделал большой и тяжкий путь.